Chapter 6 of 13

Чёрный Питер

Никогда я не видел своего друга в лучшей форме — как душевной, так и телесной, — чем в девяносто пятом году. Растущая слава принесла ему обширнейшую практику, и я допустил бы нескромность, если бы хоть намёком выдал имена иных из тех именитых клиентов, что переступали наш скромный порог на Бейкер-стрит. Но Холмс, подобно всем великим художникам, жил ради самого искусства и, за исключением дела с герцогом Холдернессом, редко, сколько мне помнится, притязал на сколько-нибудь значительное вознаграждение за свои бесценные услуги. Он был настолько чужд корысти — или настолько своенравен, — что нередко отказывал в помощи сильным мира сего и богачам, когда задача не задевала его сочувствия, зато способен был отдать целые недели самого напряжённого труда делам какого-нибудь скромного клиента, если случай его нёс в себе те странные и драматические черты, что будили воображение Холмса и бросали вызов его проницательности.

В этот памятный девяносто пятый год его внимание занимала любопытная и пёстрая череда дел — от знаменитого расследования внезапной кончины кардинала Тоски, которое он вёл по прямому желанию Его Святейшества Папы, до ареста Уилсона, отъявленного дрессировщика канареек, — арест этот избавил лондонский Ист-Энд от гнойной язвы. По пятам за этими двумя громкими делами последовала трагедия в Вудменс-Ли и весьма тёмные обстоятельства, окружавшие смерть капитана Питера Кэри. Никакой рассказ о деяниях мистера Шерлока Холмса не был бы полон без описания этого весьма необычного случая.

В первую неделю июля мой друг так часто и так надолго отлучался из дому, что я понял: у него что-то на руках. А поскольку в эти дни к нам несколько раз наведывались какие-то люди грубоватого вида и спрашивали капитана Бэзила, я догадался, что Холмс работает где-то под одним из тех многочисленных обличий и имён, какими он умел скрывать свою собственную грозную личность. У него было по меньшей мере пять укромных пристанищ в разных концах Лондона, где он мог менять облик. О своих делах он мне ничего не говорил, а навязываться с расспросами было не в моих привычках. Первый явный знак того, куда клонится его расследование, оказался в высшей степени необычным. Он вышел ещё до завтрака, и я как раз садился за стол, когда он широким шагом вошёл в комнату — в шляпе и с огромным гарпуном с зазубренным остриём, зажатым под мышкой, точно зонт.

— Боже милостивый, Холмс! — вскричал я. — Уж не хотите ли вы сказать, что расхаживали по Лондону с этакой штуковиной?

— Я съездил в кэбе к мяснику и обратно.

— К мяснику?

— И возвращаюсь с превосходным аппетитом. Нет никакого сомнения, дорогой Уотсон, в пользе моциона перед завтраком. Но готов держать пари, что вы не угадаете, в чём именно состоял мой моцион.

— И пытаться не стану.

Он усмехнулся, разливая кофе.

— Загляни вы в заднюю комнату лавки Аллардайса, вы увидели бы дохлую свинью, подвешенную на крюке под потолком, и джентльмена в одной рубашке, что яростно колол её вот этим оружием. Этим энергичным господином был я и убедился, что при всём напряжении сил не могу пронзить свинью одним ударом. Быть может, вам угодно попробовать?

— Ни за что на свете. Но зачем вы это делали?

— Затем, что мне показалось, будто это имеет косвенное отношение к загадке Вудменс-Ли. А, Хопкинс, я получил вашу телеграмму вчера вечером и ждал вас. Присоединяйтесь.

Наш посетитель был на редкость проворный человек лет тридцати, в скромном твидовом костюме, но с прямой выправкой того, кто привык к казённому мундиру. Я тотчас узнал в нём Стэнли Хопкинса, молодого полицейского инспектора, на будущее которого Холмс возлагал большие надежды, тогда как сам Хопкинс питал восхищение и почтение ученика к научным методам знаменитого сыщика-любителя. Лоб Хопкинса был омрачён, и сел он с видом глубокого уныния.

— Нет, благодарю вас, сэр. Я позавтракал перед приходом. Ночь я провёл в городе, потому что приехал вчера с докладом.

— И о чём же вам пришлось докладывать?

— О неудаче, сэр, о полнейшей неудаче.

— Вы не продвинулись ни на шаг?

— Ни на шаг.

— Ай-ай! Придётся мне взглянуть на это дело.

— Я всей душой этого желаю, мистер Холмс. Это мой первый крупный случай, и я совсем зашёл в тупик. Ради всего святого, поезжайте со мной и помогите.

— Ну что ж, ну что ж. Так уж вышло, что я уже прочёл со вниманием все доступные показания, включая протокол дознания. Кстати, что вы думаете об этом кисете, найденном на месте преступления? Разве в нём нет никакой зацепки?

Хопкинс удивился.

— Это был кисет самого капитана, сэр. Внутри стояли его инициалы. И сделан он из тюленьей кожи — а капитан был старый зверобой.

— Но трубки у него не было.

— Нет, сэр, трубки мы не нашли. Правда, курил он очень мало, но всё же мог держать табак для гостей.

— Без сомнения. Я упомянул об этом лишь потому, что, веди я это дело, я, пожалуй, сделал бы именно кисет отправной точкой расследования. Однако мой друг доктор Уотсон ничего об этом деле не знает, и мне не повредит послушать ход событий ещё раз. Обрисуйте нам вкратце самое существенное.

Стэнли Хопкинс достал из кармана листок бумаги.

— Вот у меня несколько дат, которые дадут вам представление о жизни покойного, капитана Питера Кэри. Родился он в сорок пятом — стало быть, пятьдесят лет от роду. Был он на редкость дерзким и удачливым охотником на тюленей и китов. В тысяча восемьсот восемьдесят третьем он командовал паровым зверобойным судном «Морской единорог» из Данди. К тому времени он совершил несколько удачных рейсов кряду, а в следующем, восемьдесят четвёртом году отошёл от дел. После этого несколько лет он путешествовал, а под конец купил небольшое имение под названием Вудменс-Ли, близ Форест-Роу, в Суссексе. Там он прожил шесть лет и там же скончался ровно неделю назад, день в день.

— В этом человеке было немало весьма странного. В обыденной жизни он был строгим пуританином — молчаливым, угрюмым малым. Домочадцев у него было четверо: жена, дочь двадцати лет и две служанки. Последние то и дело менялись, ибо место было отнюдь не из весёлых, а порой становилось и вовсе невыносимым. Капитан временами запивал, и когда находил на него этот стих, он делался сущим дьяволом. Известно, что он выгонял жену и дочь из дому среди ночи и гонял их бичом по парку, покуда весь посёлок за воротами не поднимался на ноги от их криков.

— Однажды его привлекли к суду за зверское нападение на старого викария, который явился к нему увещевать его насчёт его поведения. Словом, мистер Холмс, вам пришлось бы искать далеко, прежде чем сыскался бы человек опаснее Питера Кэри, и я слыхал, что и командуя судном, он отличался тем же нравом. В зверобойном промысле его прозвали Чёрным Питером, и прозвище это дано было ему не только за смуглое лицо да цвет его громадной бороды, но и за его выходки, наводившие ужас на всех вокруг. Не стоит и говорить, что все соседи его ненавидели и сторонились и что я не слыхал ни единого слова сожаления о его страшной кончине.

— Вы, верно, читали в отчёте о дознании про хижину капитана, мистер Холмс, но ваш друг, быть может, о ней не слыхал. Он выстроил себе деревянную пристройку — он всегда называл её «каютой» — в нескольких сотнях ярдов от дома, и именно там он спал каждую ночь. Это была маленькая избушка в одну комнату, шестнадцать футов на десять. Ключ он держал в кармане, сам стелил себе постель, сам её прибирал и не позволял никому переступать порог. По обе стороны были маленькие оконца, всегда занавешенные и никогда не отворявшиеся. Одно из этих окон выходило на большую дорогу, и когда по ночам в нём горел свет, прохожие указывали на него друг другу и гадали, что там поделывает Чёрный Питер. Вот это окно, мистер Холмс, и дало нам одну из немногих крупиц достоверных сведений, всплывших на дознании.

— Помните, там был каменщик по имени Слейтер: он шёл из Форест-Роу часу в первом ночи — за два дня до убийства — и, проходя мимо усадьбы, остановился и поглядел на светящийся квадрат, всё ещё мерцавший среди деревьев. Он клянётся, что на шторе ясно видна была тень человеческой головы, повёрнутой боком, и что тень эта уж наверное не принадлежала Питеру Кэри, которого он хорошо знал. Это была голова бородача, но борода была короткая и торчала вперёд щетиной, совсем не так, как у капитана. Так он говорит, но перед тем он два часа просидел в трактире, да и от дороги до окна порядочное расстояние. К тому же речь идёт о понедельнике, а преступление совершилось в среду.

— Во вторник Питер Кэри был в одном из самых мрачных своих настроений, разгорячённый вином и свирепый, как опасный дикий зверь. Он рыскал по дому, и женщины разбегались, едва заслышав его шаги. Поздно вечером он спустился в свою хижину. Около двух часов пополуночи его дочь, спавшая при открытом окне, услышала оттуда самый жуткий вопль, но так как для него не было в диковину орать и горланить во хмелю, на это не обратили внимания. Поднявшись в семь, одна из служанок заметила, что дверь хижины отворена, но столь велик был ужас, внушаемый этим человеком, что лишь к полудню кто-то решился спуститься и поглядеть, что с ним сталось. Заглянув в раскрытую дверь, они увидели такое, что с побелевшими лицами кинулись прочь, в посёлок. Через час я был уже на месте и принял дело в свои руки.

— Что ж, нервы у меня, как вы знаете, довольно крепкие, мистер Холмс, но, даю вам слово, меня передёрнуло, когда я сунул голову в эту избушку. Внутри стоял гул, точно от фисгармонии, — это жужжали мухи и синие мясные мухи, — а пол и стены были как на бойне. Он звал её каютой, и каютой она и была, ей-богу, ибо казалось, будто ты и впрямь на корабле. В одном конце — койка, тут же морской сундук, карты и лоции, картина с изображением «Морского единорога», ряд судовых журналов на полке — всё в точности так, как и ждёшь увидеть в капитанской каюте. А посреди всего этого — сам капитан: лицо искажено, как у грешной души в муках ада, а огромная бурая борода вздёрнута кверху в предсмертной судороге. Прямо сквозь широкую грудь был вогнан стальной гарпун, глубоко вонзившийся в дерево стены позади. Он был пришпилен, точно жук на карточке. Разумеется, он был мёртв — и мёртв с того самого мгновения, как испустил тот последний вопль муки.

— Мне ведомы ваши методы, сэр, и я применил их. Прежде чем позволить хоть что-нибудь сдвинуть с места, я самым тщательным образом осмотрел землю снаружи, а также пол комнаты. Следов не было.

— То есть вы не увидели ни одного?

— Уверяю вас, сэр, что их не было вовсе.

— Дорогой мой Хопкинс, я расследовал немало преступлений, но ещё ни разу не встречал такого, что совершено было бы летучим существом. Пока преступник держится на двух ногах, до тех пор непременно должна остаться какая-нибудь вмятина, какая-нибудь царапина, какое-нибудь ничтожное смещение, доступное глазу научного искателя. Немыслимо, чтобы эта забрызганная кровью комната не хранила ни единого следа, который мог бы нам помочь. Однако из протокола дознания я понял, что там всё же были кое-какие предметы, которых вы не оставили без внимания?

Молодой инспектор поморщился от насмешливого замечания моего товарища.

— Я был глупцом, что не позвал вас сразу, мистер Холмс. Но теперь об этом сокрушаться поздно. Да, в комнате было несколько предметов, требовавших особого внимания. Первый — сам гарпун, которым совершено было дело. Его сорвали со стойки на стене. Ещё два оставались на месте, а для третьего было пустое гнездо. На древке выгравировано: «Пароход „Морской единорог“, Данди». Это, по-видимому, доказывало, что преступление совершено в припадке ярости и что убийца схватил первое попавшееся под руку оружие. То, что преступление совершилось в два часа ночи, а между тем Питер Кэри был полностью одет, наводило на мысль, что у него была назначена встреча с убийцей; это подтверждается и тем, что на столе стояли бутылка рому и два грязных стакана.

— Да, — сказал Холмс, — думаю, оба вывода допустимы. А не было ли в комнате иного спиртного, кроме рома?

— Как же, на морском сундуке стоял погребец с коньяком и виски. Впрочем, для нас это не важно, ибо графины были полны и, стало быть, к ним не притрагивались.

— И всё же само их присутствие кое-что значит, — сказал Холмс. — Однако послушаем ещё о тех предметах, которые вам кажутся имеющими отношение к делу.

— На столе лежал вот этот кисет.

— В какой части стола?

— Он лежал посередине. Сделан из грубой тюленьей кожи — жёсткошёрстой, с кожаным ремешком для завязки. Внутри, на клапане, стояло «П. К.». В нём было с пол-унции крепкого судового табака.

— Превосходно! Что ещё?

Стэнли Хопкинс достал из кармана записную книжку в серовато-коричневом переплёте. Обложка была шершавая и потёртая, страницы выцвели. На первой странице стояли инициалы «Дж. Х. Н.» и дата — «1883». Холмс положил книжку на стол и принялся разглядывать её со свойственной ему дотошностью, а мы с Хопкинсом заглядывали ему через плечи. На второй странице были печатные буквы «К. П. Р.», а дальше шло несколько листов цифр. Один заголовок гласил «Аргентина», другой — «Коста-Рика», третий — «Сан-Паулу», и за каждым следовали страницы значков и чисел.

— Что вы об этом скажете? — спросил Холмс.

— Похоже, это списки биржевых бумаг. Я решил, что «Дж. Х. Н.» — инициалы маклера, а «К. П. Р.», быть может, его клиент.

— Попробуйте прочесть «Канадская Тихоокеанская железная дорога», — сказал Холмс.

Стэнли Хопкинс сквозь зубы выругался и ударил себя сжатым кулаком по бедру.

— Каким же я оказался глупцом! — воскликнул он. — Ну конечно, всё именно так, как вы говорите. Стало быть, единственные инициалы, которые нам осталось разгадать, — это «Дж. Х. Н.». Я уже просмотрел старые биржевые сводки, но не нашёл никого за тысяча восемьсот восемьдесят третий год — ни среди членов биржи, ни среди сторонних маклеров, — чьи инициалы совпадали бы с этими. И всё же я чувствую, что эта улика — самая важная из всех, какими я располагаю. Согласитесь, мистер Холмс, что не исключено, будто эти инициалы принадлежат тому второму, кто присутствовал при событии, — иными словами, убийце. Кроме того, я осмелюсь заметить, что появление в деле документа, касающегося крупных партий ценных бумаг, впервые указывает нам на возможный мотив преступления.

По лицу Шерлока Холмса было видно, что этот новый оборот дела совершенно застал его врасплох.

— Должен признать оба ваших довода, — сказал он. — Сознаюсь, что эта записная книжка, которая не фигурировала на следствии, меняет те выводы, к которым я уже успел прийти. У меня сложилась теория преступления, и в ней этой книжке нет места. Пытались ли вы проследить хоть какие-нибудь из упомянутых здесь бумаг?

— Запросы в конторы уже разосланы, но боюсь, что полный список акционеров этих южноамериканских предприятий находится в самой Южной Америке, и пройдёт несколько недель, прежде чем нам удастся установить владельцев акций.

Холмс тем временем разглядывал обложку записной книжки в увеличительное стекло.

— Вот тут, несомненно, какое-то пятно, — сказал он.

— Да, сэр, это кровь. Я ведь говорил вам, что поднял книжку с пола.

— Пятно было сверху или снизу?

— С той стороны, что прилегала к обложке.

— А это, разумеется, доказывает, что книжка была обронена уже после того, как совершилось преступление.

— Именно так, мистер Холмс. Я оценил это обстоятельство и предположил, что её выронил убийца во время поспешного бегства. Она лежала возле двери.

— Полагаю, ни одна из этих бумаг не была найдена среди имущества покойного?

— Нет, сэр.

— Есть ли у вас основания подозревать ограбление?

— Нет, сэр. Похоже, ничего не тронуто.

— Боже мой, дело и вправду прелюбопытное. Так, значит, там был ещё и нож?

— Матросский нож в ножнах. Он лежал у ног покойного. Миссис Кэри опознала в нём вещь, принадлежавшую её мужу.

Холмс на некоторое время погрузился в раздумья.

— Что ж, — сказал он наконец, — придётся, видно, съездить туда и взглянуть на всё самому.

Стэнли Хопкинс радостно вскрикнул.

— Благодарю вас, сэр. У меня, право, точно камень с души свалится.

Холмс погрозил инспектору пальцем.

— Неделю назад задача была бы полегче, — сказал он. — Но и теперь моя поездка, быть может, окажется не совсем бесплодной. Уотсон, если у вас найдётся время, я был бы очень рад вашему обществу. Кликните извозчика, Хопкинс, и через четверть часа мы будем готовы отправиться в Форест-Роу.

Сойдя на маленькой полустанке, мы проехали несколько миль среди остатков некогда обширных лесов — той части великого бора, что так долго сдерживал натиск саксонских завоевателей, непроходимого «уилда», шестьдесят лет служившего оплотом Британии. Огромные его участки вырублены, ибо здесь была колыбель первых железоделательных заводов страны, и деревья валили, чтобы плавить руду. Ныне более богатые залежи Севера перетянули к себе промысел, и ничто, кроме этих истерзанных рощ и глубоких шрамов в земле, не напоминает о трудах минувшего. Здесь, на прогалине посреди зелёного склона холма, стоял длинный низкий каменный дом, к которому вела петлявшая через поля дорога. Ближе к тракту, окружённая с трёх сторон кустарником, приютилась маленькая пристройка; одно окно и дверь её были обращены в нашу сторону. Это и было место убийства.

Стэнли Хопкинс привёл нас сначала в дом, где представил измождённой седой женщине, вдове убитого; её осунувшееся, изборождённое морщинами лицо и затаившийся в глубине покрасневших глаз потаённый страх говорили о годах лишений и дурного обращения, которые ей довелось вынести. Рядом с нею была её дочь — бледная светловолосая девушка, чьи глаза вызывающе сверкнули, когда она сказала нам, что рада смерти отца и благословляет руку, поразившую его. Страшное семейство устроил себе Чёрный Питер Кэри, и с чувством облегчения мы снова вышли на солнечный свет и зашагали по тропинке, протоптанной через поля ногами покойного.

Пристройка была простейшим из жилищ: бревенчатые стены, крыша из дранки, одно окно рядом с дверью и другое — на противоположной стороне. Стэнли Хопкинс достал из кармана ключ и уже нагнулся было к замку, как вдруг замер с выражением внимания и удивления на лице.

— Кто-то ковырялся в замке, — сказал он.

В этом не могло быть никаких сомнений. Дерево было изрезано, и царапины белели сквозь краску, точно их нанесли сию минуту. Холмс тем временем осматривал окно.

— И это окно кто-то пытался взломать. Но, кто бы то ни был, забраться внутрь ему не удалось. Должно быть, весьма никудышный взломщик.

— Совершенно необычайная вещь, — сказал инспектор. — Готов поклясться, что вчера вечером этих следов здесь не было.

— Быть может, кто-нибудь из любопытствующих в деревне, — предположил я.

— Крайне маловероятно. Мало кто из них осмелился бы ступить на эту землю, а уж тем более вламываться в хижину. Что вы об этом думаете, мистер Холмс?

— Я думаю, что судьба к нам весьма благосклонна.

— Вы полагаете, этот человек явится снова?

— Это весьма вероятно. Он пришёл, рассчитывая застать дверь открытой. Он пытался проникнуть внутрь лезвием крохотного перочинного ножа. У него ничего не вышло. Как он поступит?

— Придёт следующей ночью с более пригодным орудием.

— Так я и полагаю. И это будет наша оплошность, если мы не окажемся здесь, чтобы встретить его. А пока дайте-ка мне осмотреть хижину изнутри.

Следы трагедии были убраны, но обстановка в комнатке оставалась такой же, как в ночь преступления. Целых два часа Холмс с величайшим сосредоточением осматривал один за другим все предметы, однако по лицу его было видно, что поиски его не увенчались успехом. Лишь однажды он прервал своё терпеливое расследование.

— Вы что-нибудь брали с этой полки, Хопкинс?

— Нет, я ничего не трогал.

— Что-то отсюда унесли. В этом углу полки пыли меньше, чем в остальных местах. Возможно, здесь лежала книга — плашмя. Возможно, коробка. Ну что ж, больше мне здесь делать нечего. Пойдёмте прогуляемся по этим чудесным лесам, Уотсон, и посвятим несколько часов птицам и цветам. Мы встретимся с вами здесь позже, Хопкинс, и попробуем сойтись поближе с тем джентльменом, что нанёс сюда ночной визит.

Уже перевалило за одиннадцать, когда мы устроили свою маленькую засаду. Хопкинс предлагал оставить дверь хижины открытой, но Холмс полагал, что это возбудит подозрения незнакомца. Замок был совсем простой, и, чтобы отодвинуть его, требовалось лишь крепкое лезвие. Холмс предложил также, чтобы мы ждали не внутри хижины, а снаружи, в кустах, что росли вокруг дальнего окна. Так мы могли бы наблюдать за нашим гостем, если он зажжёт огонь, и увидеть, какова цель этого крадущегося ночного посещения.

Долгим и тоскливым было наше бдение, и всё же в нём было что-то от того волнения, какое испытывает охотник, когда лежит у водопоя и поджидает появления томимого жаждой хищного зверя. Какое дикое создание могло подкрасться к нам из мрака? Свирепый ли тигр преступления, которого можно взять лишь в жестокой схватке, среди блеска клыков и когтей, или же то окажется трусливый шакал, опасный только для слабых и беззащитных?

В полном безмолвии мы притаились в кустах, ожидая, что бы ни явилось. Поначалу шаги нескольких припозднившихся сельчан да звуки голосов, доносившиеся из деревни, скрашивали наше ожидание, но одна за другой эти помехи стихли, и на нас снизошла совершенная тишина, нарушаемая лишь боем далёких церковных часов, отмерявших ход ночи, да шелестом и шёпотом мелкого дождя, сеявшего среди листвы, что укрывала нас сверху.

Пробило половину третьего, и наступил тот самый тёмный час, что предшествует рассвету, когда мы все вздрогнули от негромкого, но резкого щелчка со стороны калитки. Кто-то вошёл в аллею. Снова наступило долгое молчание, и я уже начал опасаться, что тревога была ложной, как вдруг с другой стороны хижины послышались крадущиеся шаги, а мгновение спустя — металлический скрежет и звяканье. Человек пытался взломать замок. На этот раз то ли сноровка у него была больше, то ли орудие лучше, ибо раздался внезапный треск и скрип петель. Затем чиркнула спичка, и в следующий миг ровный свет свечи наполнил внутренность хижины. Сквозь марлевую занавеску мы все впились глазами в то, что происходило внутри.

Ночным гостем оказался молодой человек, хрупкий и худой, с чёрными усиками, ещё резче оттенявшими мертвенную бледность его лица. Ему едва ли было намного больше двадцати лет. Мне никогда ещё не доводилось видеть человека в столь жалком испуге: зубы его явственно стучали, и он дрожал всем телом. Одет он был как джентльмен — в норфолкскую куртку и бриджи, в суконном кепи на голове. Мы видели, как он озирался вокруг испуганными глазами. Затем он поставил огарок свечи на стол и скрылся из виду в одном из углов. Вернулся он с большой книгой — одним из вахтенных журналов, что рядком стояли на полках. Опершись о стол, он торопливо перелистывал страницы этого тома, пока не дошёл до записи, которую искал. Тогда, гневно сжав кулак, он захлопнул книгу, поставил её обратно в угол и погасил свет. Едва он повернулся, чтобы покинуть хижину, как рука Хопкинса легла на воротник этого малого, и я услышал его громкий вздох ужаса, когда он понял, что попался. Свечу зажгли вновь, и вот перед нами предстал наш жалкий пленник, дрожащий и съёжившийся в руках сыщика. Он опустился на матросский сундук и беспомощно переводил взгляд с одного из нас на другого.

— Ну-с, любезный, — сказал Стэнли Хопкинс, — кто вы такой и что вам здесь нужно?

Человек взял себя в руки и, силясь сохранить самообладание, повернулся к нам лицом.

— Полагаю, вы сыщики? — сказал он. — Вы воображаете, будто я причастен к смерти капитана Питера Кэри. Уверяю вас, я невиновен.

— Это мы ещё посмотрим, — сказал Хопкинс. — Но прежде всего — как ваше имя?

— Джон Хопли Нелиган.

Я заметил, как Холмс с Хопкинсом обменялись быстрым взглядом.

— Что вы здесь делаете?

— Могу я говорить доверительно?

— Нет, ни в коем случае.

— С какой стати мне вам рассказывать?

— Если вам нечего ответить, на суде это может обернуться для вас худо.

Молодой человек поморщился.

— Что ж, я расскажу, — сказал он. — Отчего бы и нет? И всё же мне ненавистна мысль, что этот старый скандал обретёт новую жизнь. Слышали вы когда-нибудь о фирме «Доусон и Нелиган»?

По лицу Хопкинса я видел, что он никогда о ней не слыхал, но Холмс живо заинтересовался.

— Вы имеете в виду банкиров с Западного края, — сказал он. — Они обанкротились на миллион, разорили половину помещичьих семейств Корнуолла, а сам Нелиган исчез.

— Именно. Нелиган был моим отцом.

Наконец-то мы получали нечто определённое, и всё же между сбежавшим банкиром и капитаном Питером Кэри, пригвождённым к стене одним из его же собственных гарпунов, лежала, казалось, изрядная пропасть. Мы все с напряжённым вниманием слушали слова молодого человека.

— По-настоящему во всём этом был замешан только мой отец. Доусон к тому времени уже отошёл от дел. Мне было тогда всего десять лет, но я был уже достаточно взрослым, чтобы ощутить весь стыд и весь ужас случившегося. Всегда говорили, будто мой отец похитил все ценные бумаги и бежал. Это неправда. Он был уверен, что, если ему дать время реализовать их, всё уладится и каждый кредитор получит сполна. Он отправился на своей маленькой яхте в Норвегию как раз перед тем, как был выписан ордер на его арест. Я помню тот последний вечер, когда он прощался с моей матерью. Он оставил нам список бумаг, которые брал с собою, и поклялся, что вернётся с очищенным именем и что никто из доверившихся ему не пострадает. Но с тех пор о нём не было ни слуху ни духу. И он, и яхта исчезли бесследно. Мы с матерью полагали, что и он, и яхта, и бумаги, взятые им с собою, покоятся на дне морском. Однако был у нас верный друг, человек деловой, и это он некоторое время назад обнаружил, что часть бумаг, которые отец увёз с собою, снова появилась на лондонском рынке. Можете вообразить наше изумление. Я потратил месяцы, пытаясь проследить их путь, и наконец, после многих сомнений и трудностей, выяснил, что первоначальным продавцом был капитан Питер Кэри, хозяин этой самой хижины.

— Естественно, я навёл кое-какие справки об этом человеке. Я узнал, что он командовал китобойным судном, которое должно было вернуться из арктических вод как раз в то время, когда мой отец переправлялся в Норвегию. Осень того года выдалась бурной, и с юга долгой чередой налетали штормы. Яхту моего отца вполне могло отнести на север, и там она могла встретиться с судном капитана Питера Кэри. Если так, то что же сталось с моим отцом? Во всяком случае, если бы я мог доказать со слов Питера Кэри, каким образом эти бумаги попали на рынок, это послужило бы доказательством, что мой отец их не продавал и что, беря их, он не помышлял о личной наживе.

— Я приехал в Суссекс с намерением повидать капитана, но именно в это время его и настигла страшная смерть. На дознании я прочёл описание его каюты, где говорилось, что в ней хранятся старые судовые журналы его корабля. Мне пришло в голову, что, если бы я мог узнать, что происходило в августе тысяча восемьсот восемьдесят третьего года на борту «Морского единорога», я, быть может, разгадал бы тайну гибели моего отца. Прошлой ночью я пытался добраться до этих журналов, но не сумел открыть дверь. Сегодня ночью я попытался снова и на этот раз преуспел, однако обнаружил, что страницы, относящиеся к тому месяцу, вырваны из книги. Как раз в эту минуту я и оказался пленником в ваших руках.

— И это всё? — спросил Хопкинс.

— Да, это всё. — При этих словах его взгляд забегал.

— Вам больше нечего нам сказать?

Он поколебался.

— Нет, больше ничего.

— До прошлой ночи вы здесь не бывали?

— Нет.

— Тогда как вы объясните вот это? — воскликнул Хопкинс, поднимая изобличающую записную книжку с инициалами нашего пленника на первом листе и кровавым пятном на обложке.

Несчастный сник. Он закрыл лицо руками и весь задрожал.

— Где вы её взяли? — простонал он. — Я не знал. Я думал, что потерял её в гостинице.

— Довольно, — сурово произнёс Хопкинс. — Всё прочее, что вы имеете сказать, вы скажете в суде. А теперь вы пойдёте со мной в полицейский участок. Что ж, мистер Холмс, я очень признателен вам и вашему другу за то, что вы приехали мне на помощь. Как выясняется, ваше присутствие оказалось излишним, и я довёл бы это дело до благополучного конца и без вас, но тем не менее я вам благодарен. Для вас забронированы комнаты в гостинице «Брэмблтай», так что мы все можем вместе спуститься в деревню.

— Ну, Уотсон, что вы обо всём этом думаете? — спросил Холмс, когда на следующее утро мы возвращались домой.

— Я вижу, что вы недовольны.

— О нет, дорогой Уотсон, я вполне доволен. Но в то же время методы Стэнли Хопкинса мне не по душе. Я разочарован в Стэнли Хопкинсе. Я ожидал от него большего. Всегда следует искать возможную иную версию и держать её в запасе. Это первое правило уголовного расследования.

— В чём же тогда состоит иная версия?

— В той линии расследования, которую я вёл сам. Быть может, она ничего нам не даст. Не берусь сказать. Но я, во всяком случае, доведу её до конца.

На Бейкер-стрит Холмса ожидало несколько писем. Он схватил одно из них, вскрыл и разразился торжествующим смехом.

— Превосходно, Уотсон! Иная версия обретает плоть. Есть у вас телеграфные бланки? Напишите-ка для меня пару сообщений. «Самнеру, судовому агенту, Ратклиф-хайвей. Пришлите троих человек, прибыть завтра к десяти утра. — Бэзил». Под этим именем я известен в тех краях. Второе такое: «Инспектору Стэнли Хопкинсу, Лорд-стрит, сорок шесть, Брикстон. Приходите завтра к завтраку в девять тридцать. Важно. Телеграфируйте, если не можете прийти. — Шерлок Холмс». Ну вот, Уотсон, это дьявольское дело преследовало меня десять дней. Отныне я изгоняю его из своей жизни окончательно. Завтра, надеюсь, мы услышим о нём в последний раз.

Ровно в назначенный час явился инспектор Стэнли Хопкинс, и мы уселись за превосходный завтрак, приготовленный миссис Хадсон. Молодой сыщик был в прекрасном расположении духа от своего успеха.

— Вы в самом деле полагаете, что ваше решение верно? — спросил Холмс.

— Более полного дела я и вообразить не могу.

— Мне оно не показалось убедительным.

— Вы удивляете меня, мистер Холмс. Чего же ещё можно желать?

— Объясняет ли ваша версия все обстоятельства?

— Несомненно. Я установил, что молодой Нелиган прибыл в гостиницу «Брэмблтай» в самый день преступления. Приехал он под предлогом игры в гольф. Комната его была на первом этаже, и он мог выходить, когда ему вздумается. В ту же ночь он отправился в Вудменс-Ли, повидал Питера Кэри в хижине, повздорил с ним и убил его гарпуном. Затем, ужаснувшись содеянному, он бежал из хижины, обронив записную книжку, которую принёс с собой, чтобы расспросить Питера Кэри об этих самых ценных бумагах. Вы, должно быть, заметили, что некоторые из них были отмечены галочками, а прочие — подавляющее большинство — нет. Те, что отмечены, удалось проследить на лондонском рынке, а остальные, по всей видимости, всё ещё оставались во владении Кэри, и молодой Нелиган, по его собственным словам, стремился их вернуть, дабы поступить по совести с кредиторами своего отца. После бегства он некоторое время не осмеливался приближаться к хижине, но в конце концов заставил себя это сделать, чтобы раздобыть нужные ему сведения. Разве не всё тут просто и очевидно?

Холмс улыбнулся и покачал головой.

— На мой взгляд, у этой версии лишь один изъян, Хопкинс: она попросту невозможна. Пробовали ли вы когда-нибудь пронзить гарпуном тело? Нет? Ай-ай-ай, любезный сэр, вам следует и вправду уделять внимание таким мелочам. Мой друг Уотсон мог бы вам поведать, что я потратил на это упражнение целое утро. Дело это непростое и требует крепкой, наторелой руки. А ведь этот удар был нанесён с такой силой, что остриё глубоко вошло в стену. Неужели вы полагаете, что этот малокровный юнец способен был на столь чудовищный удар? Он ли распивал ром с водой в компании Чёрного Питера глухой ночью? Его ли профиль видели на шторе за две ночи до того? Нет-нет, Хопкинс, нам надобно искать другого, куда более грозного человека.

Лицо сыщика по мере речи Холмса вытягивалось всё сильнее. Все его надежды и честолюбивые мечты рушились у него на глазах. Но он не желал сдавать позиции без боя.

— Вы не можете отрицать, что Нелиган был там в ту ночь, мистер Холмс. Это докажет записная книжка. Полагаю, у меня довольно улик, чтобы убедить присяжных, даже если вам и удастся отыскать в моих рассуждениях изъян. К тому же, мистер Холмс, я держу своего человека в руках. А где же этот ваш грозный субъект?

— Сдаётся мне, он на лестнице, — безмятежно ответил Холмс. — Думаю, Уотсон, вам не мешало бы положить этот револьвер туда, где вы легко сможете до него дотянуться. — Он поднялся и положил на приставной столик исписанный лист бумаги. — Ну вот, теперь мы готовы, — сказал он.

Снаружи послышались грубые голоса, и вскоре миссис Хадсон отворила дверь, чтобы сообщить, что трое мужчин спрашивают капитана Бэзила.

— Впускайте их по одному, — распорядился Холмс.

Первым вошёл маленький человечек, круглый и румяный, точно яблочко-ранет, с пушистыми белыми бакенбардами. Холмс достал из кармана письмо.

— Ваше имя? — спросил он.

— Джеймс Ланкастер.

— Сожалею, Ланкастер, но место уже занято. Вот вам полсоверена за беспокойство. Пройдите пока вот в эту комнату и обождите несколько минут.

Второй был длинный, иссохший субъект с прямыми жидкими волосами и землистыми щеками. Звали его Хью Паттинс. Он также получил отказ, свои полсоверена и приказ обождать.

Третий проситель был человеком примечательной наружности. Свирепое лицо бульдога обрамляла спутанная копна волос и борода, а из-под густых, кустистых, нависших бровей поблёскивали два дерзких тёмных глаза. Он отдал честь и встал по-матросски, вертя в руках свою фуражку.

— Ваше имя? — спросил Холмс.

— Патрик Кэрнс.

— Гарпунёр?

— Да, сэр. Двадцать шесть плаваний.

— Из Данди, надо полагать?

— Да, сэр.

— И готовы отправиться на разведочном судне?

— Да, сэр.

— Какое жалованье?

— Восемь фунтов в месяц.

— Могли бы выйти в море немедля?

— Как только соберу свои пожитки.

— Бумаги при вас?

— Да, сэр. — Он извлёк из кармана пачку потрёпанных, засаленных документов. Холмс пробежал их глазами и вернул.

— Вы-то мне и нужны, — сказал он. — Вот на столике соглашение. Подпишете — и всё будет улажено.

Матрос вразвалку прошёл через комнату и взял перо.

— Здесь подписывать? — спросил он, наклонившись над столом.

Холмс перегнулся через его плечо и обеими руками обхватил его за шею.

— Так-то будет вернее, — сказал он.

Я услышал щелчок стали и рёв, точно у разъярённого быка. В следующее мгновение Холмс и матрос уже катались по полу, сцепившись в схватке. Гигантская сила этого человека была такова, что даже в наручниках, которые Холмс столь ловко защёлкнул у него на запястьях, он очень скоро одолел бы моего друга, если бы мы с Хопкинсом не бросились ему на помощь. Лишь когда я приставил холодное дуло револьвера к его виску, он наконец понял, что сопротивление тщетно. Мы стянули ему лодыжки верёвкой и, запыхавшись, поднялись после борьбы.

— Право же, я должен принести вам извинения, Хопкинс, — сказал Шерлок Холмс. — Боюсь, что яичница успела остыть. Однако остаток завтрака покажется вам куда вкуснее от мысли, что вы довели своё дело до победного конца, не так ли?

Стэнли Хопкинс онемел от изумления.

— Не знаю, что и сказать, мистер Холмс, — выпалил он наконец, весь побагровев. — Похоже, я с самого начала выставлял себя дураком. Теперь я понимаю то, чего мне не следовало забывать, — что я ученик, а вы учитель. Я и сейчас вижу, что вы сделали, но не знаю, как вы это сделали и что всё это означает.

— Ну-ну, — добродушно сказал Холмс. — Все мы учимся на опыте, и ваш нынешний урок в том, что никогда не следует упускать из виду иную версию. Вы так были поглощены молодым Нелиганом, что не могли уделить и мысли Патрику Кэрнсу, истинному убийце Питера Кэри.

Хриплый голос матроса вклинился в нашу беседу.

— Вот что, мистер, — сказал он, — я не жалуюсь, что со мной обошлись эдак грубо, но я желаю, чтобы вещи называли своими именами. Вы говорите, будто я убил Питера Кэри, а я говорю, что я порешил Питера Кэри, — и разница тут немалая. Может, вы не верите тому, что я говорю. Может, думаете, что я вам плету небылицы.

— Нисколько, — сказал Холмс. — Послушаем, что вы имеете сказать.

— Рассказ недолог, и, клянусь Господом, каждое слово в нём — истинная правда. Я знал Чёрного Питера, и, когда он выхватил нож, я живо всадил в него гарпун, потому как знал: либо он, либо я. Вот так он и помер. Можете называть это убийством. А по мне, так лучше подохнуть с петлёй на шее, чем с ножом Чёрного Питера в сердце.

— Как вы там очутились? — спросил Холмс.

— Расскажу всё с самого начала. Только приподнимите-ка меня малость, чтоб мне было сподручнее говорить. Случилось это в восемьдесят третьем — в августе того года. Питер Кэри был капитаном «Морского единорога», а я — запасным гарпунёром. Мы выходили из ледяных полей, держа путь домой, шли против встречного ветра, а неделю кряду с юга дул штормовой ветер, и тут мы подобрали судёнышко, которое отнесло на север. На нём был всего один человек — не моряк, сухопутный. Команда решила, что судно вот-вот пойдёт ко дну, и на шлюпке направилась к норвежскому берегу. Думаю, все они потонули. Ну, взяли мы его к себе на борт, этого человека, и они с капитаном подолгу беседовали в каюте. Из всего багажа мы сняли вместе с ним лишь одну жестяную коробку. Насколько мне известно, имени этого человека ни разу не поминали, а на вторую ночь он исчез, будто его и не бывало. Пустили слух, что он либо сам бросился за борт, либо свалился в бушующее море, какое тогда стояло. Только один человек знал, что с ним сталось на самом деле, и это был я, потому как своими глазами видел, как капитан в глухую тёмную ночь, в среднюю вахту, вздёрнул его за ноги и перекинул через борт — за два дня до того, как мы завидели огни Шетландских островов. Ну, я держал то, что знал, при себе и ждал, чем оно обернётся. Когда мы вернулись в Шотландию, дело легко замяли, и никто не задавал вопросов. Чужак погиб по нечаянности, и никому не было дела до расследования. Вскоре Питер Кэри бросил море, и много лет прошло, прежде чем я разузнал, где он. Я смекнул, что он совершил это злодейство ради того, что было в той жестянке, и что теперь он может позволить себе щедро мне заплатить за то, чтоб я держал язык за зубами. Через одного матроса, что встречал его в Лондоне, я выведал, где он обретается, и отправился к нему, чтоб потрясти его. В первую ночь он был вполне сговорчив и готов был дать мне столько, что я до конца дней был бы избавлен от моря. Обо всём условиться мы должны были через две ночи. Когда я пришёл, он оказался пьян на три четверти и в прескверном расположении духа. Мы уселись, стали пить и толковать о былых временах, но чем больше он пил, тем меньше мне нравилось выражение его лица. Я приметил на стене тот гарпун и подумал, что он может мне сгодиться, прежде чем всё закончится. И вот наконец он набросился на меня, брызжа слюной и изрыгая проклятия, с убийством в глазах и с большущим складным ножом в руке. Он не успел вытащить его из ножен, как я уже пропорол его гарпуном. Боже! Как он взвыл! И лицо его до сих пор стоит между мной и сном. Стоял я там, кровь его брызгала вокруг, и я малость обождал, но всё было тихо, и я снова приободрился. Огляделся я — а на полке та самая жестяная коробка. У меня было на неё столько же прав, сколько и у Питера Кэри, во всяком случае, так что я забрал её с собой и вышел из хижины. Как последний дурень, я оставил на столе свой кисет с табаком.

— А теперь расскажу вам самую что ни на есть чудную часть всей этой истории. Едва я выбрался из хижины, как услышал, что кто-то идёт, и спрятался в кустах. Крадучись подошёл какой-то человек, вошёл в хижину, вскрикнул, точно узрел привидение, и припустил со всех ног, пока не скрылся из виду. Кто он был и чего ему было надобно — того я вам сказать не могу. А я прошагал десять миль, сел на поезд в Танбридж-Уэллсе и так добрался до Лондона, и никто ничего не проведал.

— Ну, а когда я принялся осматривать коробку, оказалось, что денег в ней нет, а есть одни только бумаги, которые я и продать-то не осмелился бы. Хватку свою над Чёрным Питером я потерял и застрял в Лондоне без единого шиллинга. Оставалось мне лишь моё ремесло. Увидел я эти объявления насчёт гарпунёров и высокого жалованья, вот и пошёл к судовым агентам, а они и послали меня сюда. Вот и всё, что я знаю, и я снова скажу, что если я и порешил Чёрного Питера, то закону следовало бы сказать мне спасибо, потому как я сберёг им цену пеньковой верёвки.

— Весьма чёткое изложение, — сказал Холмс, поднимаясь и раскуривая трубку. — Полагаю, Хопкинс, вам следует, не мешкая, препроводить вашего арестанта в надёжное место. Комната эта плохо приспособлена под камеру, а мистер Патрик Кэрнс занимает слишком уж изрядную часть нашего ковра.

— Мистер Холмс, — сказал Хопкинс, — я не знаю, как выразить вам свою благодарность. Я и теперь ещё не понимаю, каким образом вы добились этого результата.

— Всего лишь по счастливой случайности, что с самого начала мне достался верный ключ. Весьма вероятно, что, знай я об этой записной книжке, она сбила бы меня с мысли, как сбила вас. Но всё, что я слышал, указывало в одну сторону. Изумительная сила, умение обращаться с гарпуном, ром с водой, кисет из тюленьей кожи с грубым табаком — всё это указывало на моряка, и притом на моряка, который был китобоем. Я был убеждён, что инициалы «P.C.» на кисете — это совпадение, а вовсе не инициалы Питера Кэри, ибо он редко курил, а трубки в его каюте не нашли. Помните, я спросил, были ли в каюте виски и бренди? Вы ответили, что были. Много ли найдётся сухопутных людей, которые стали бы пить ром, когда под рукой у них есть эти напитки? Да, я был уверен, что это моряк.

— И как же вы его отыскали?

— Дорогой мой сэр, задача сделалась совсем простой. Если это моряк, то это мог быть только моряк, ходивший с ним на «Морском единороге». Насколько мне удалось выяснить, ни на каком другом судне он не плавал. Три дня я потратил на телеграммы в Данди и к концу этого срока установил имена всей команды «Морского единорога» за тысяча восемьсот восемьдесят третий год. Когда среди гарпунёров я обнаружил Патрика Кэрнса, мои изыскания подошли к концу. Я рассудил, что человек этот, вероятно, находится в Лондоне и что ему захочется на время покинуть страну. А потому я провёл несколько дней в Ист-Энде, придумал арктическую экспедицию, выставил заманчивые условия для гарпунёров, готовых пойти под начало капитана Бэзила, — и вот вам результат!

— Изумительно! — вскричал Хопкинс. — Изумительно!

— Вам следует как можно скорее добиться освобождения молодого Нелигана, — сказал Холмс. — Признаюсь, я полагаю, что вы обязаны принести ему кое-какие извинения. Жестяную коробку надо ему вернуть, но ценные бумаги, проданные Питером Кэри, разумеется, потеряны навсегда. Вот и кэб, Хопкинс, можете забирать вашего молодца. Если я понадоблюсь вам на суде, то мой адрес и адрес Уотсона будут где-нибудь в Норвегии — подробности я сообщу позже.