Chapter 5 of 13

Случай в интернате

На нашей маленькой сцене на Бейкер-стрит перебывало немало действующих лиц, чьи появления и уходы бывали весьма драматичны, но я не могу припомнить ничего более внезапного и ошеломляющего, чем первое появление Торнейкрофта Хакстейбла, магистра искусств, доктора философии и прочая, и прочая. Его визитная карточка, казавшаяся слишком маленькой, чтобы вместить груз его учёных отличий, опередила его на несколько секунд, а затем вошёл он сам — столь громоздкий, столь напыщенный и столь исполненный достоинства, что казался живым воплощением самообладания и незыблемости. И всё же первым его действием, едва за ним затворилась дверь, было пошатнуться, привалиться к столу и медленно осесть на пол — и вот эта величественная фигура уже лежала распростёртая и бесчувственная на нашем коврике из медвежьей шкуры перед камином.

Мы вскочили на ноги и несколько мгновений в безмолвном изумлении взирали на этот тяжеловесный обломок, свидетельствовавший о некой внезапной и роковой буре, разразившейся где-то в открытом океане жизни. Затем Холмс поспешил подложить ему под голову подушку, а я поднёс к его губам бренди. Тяжёлое, бледное лицо было изрезано морщинами тревоги, обвисшие мешки под закрытыми глазами отливали свинцом, дряблый рот скорбно опустился уголками книзу, а двойной подбородок был небрит. На воротничке и рубашке лежала дорожная грязь долгого пути, а волосы всклокоченными вихрами торчали с хорошо вылепленной головы. Перед нами лежал человек, поражённый жестоким горем.

— Что с ним, Уотсон? — спросил Холмс.

— Полное истощение, а возможно, просто голод и усталость, — отозвался я, держа палец на нитевидном пульсе, где ток жизни струился слабо и скудно.

— Обратный билет из Маклтона, что на севере Англии, — заметил Холмс, вытягивая билет из жилетного кармана. — Ещё нет и двенадцати. Он, несомненно, выехал спозаранку.

Сморщенные веки задрожали, и вот на нас снизу вверх глянула пара пустых серых глаз. Мгновение спустя наш гость уже поднялся на ноги, а лицо его пылало от стыда.

— Простите мне эту слабость, мистер Холмс, я немного переутомился. Благодарю вас; если бы мне дали стакан молока и печенье, я не сомневаюсь, что мне стало бы лучше. Я приехал лично, мистер Холмс, дабы удостовериться, что вы вернётесь со мною. Я опасался, что никакая телеграмма не убедит вас в совершенной безотлагательности этого дела.

— Когда вы вполне оправитесь...

— Я уже совершенно здоров. Не могу представить, как я дошёл до такой слабости. Я желаю, мистер Холмс, чтобы вы отправились со мной в Маклтон ближайшим поездом.

Мой друг покачал головой.

— Мой коллега, доктор Уотсон, может подтвердить вам, что в настоящее время мы весьма заняты. Я связан делом о документах Феррерса, к тому же скоро слушается дело об убийстве в Абергавенни. Лишь дело чрезвычайной важности могло бы сейчас вызвать меня из Лондона.

— Важности! — Наш посетитель всплеснул руками. — Неужели вы ничего не слышали о похищении единственного сына герцога Холдернесса?

— Как! Бывшего министра кабинета?

— Именно. Мы старались не допустить этого в газеты, но вчера вечером в «Глобусе» появились кое-какие слухи. Я думал, что до вас они дошли.

Холмс вытянул свою длинную худую руку и достал том на букву «Х» из своей справочной энциклопедии.

— «Холдернесс, шестой герцог, кавалер ордена Подвязки, тайный советник» — да тут полалфавита! «Барон Беверли, граф Карстон» — Боже мой, что за перечень! «Лорд-наместник Халламшира с тысяча девятисотого года. Женился на Эдит, дочери сэра Чарльза Эпплдора, в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом. Наследник и единственный сын — лорд Солтайр. Владеет примерно двумястами пятьюдесятью тысячами акров. Полезные ископаемые в Ланкашире и Уэльсе. Адрес: Карлтон-Хаус-Террас; Холдернесс-Холл, Халламшир; замок Карстон, Бангор, Уэльс. Лорд Адмиралтейства в тысяча восемьсот семьдесят втором; главный государственный секретарь по...» Ну и ну, этот человек, бесспорно, один из первейших подданных короны!

— Первейший и, пожалуй, богатейший. Мне известно, мистер Холмс, что в профессиональных делах вы держитесь весьма высоких правил и готовы работать ради самой работы. Однако должен сообщить вам, что его светлость уже дал понять: чек на пять тысяч фунтов будет вручён тому, кто сможет сказать ему, где его сын, и ещё тысяча — тому, кто назовёт человека или людей, его похитивших.

— Поистине княжеское предложение, — сказал Холмс. — Уотсон, полагаю, нам следует сопровождать доктора Хакстейбла на север Англии. А теперь, доктор Хакстейбл, когда вы допьёте молоко, будьте любезны рассказать мне, что произошло, когда это произошло, как это произошло и, наконец, какое отношение имеет доктор Торнейкрофт Хакстейбл из интерната близ Маклтона к этому делу и почему он приходит спустя три дня после события — состояние вашего подбородка выдаёт дату — просить моих скромных услуг.

Наш гость покончил с молоком и печеньем. Глаза его вновь заблестели, а на щёки вернулся румянец, когда он с большой энергией и ясностью принялся излагать положение дел.

— Должен уведомить вас, господа, что «Приорат» — это подготовительная школа, основателем и директором которой являюсь я. Быть может, моё имя знакомо вам по труду «Хакстейбл. Заметки о Горации». «Приорат» — без всякого преувеличения лучшая и самая привилегированная подготовительная школа в Англии. Лорд Леверсток, граф Блэкуотер, сэр Кэткарт Соумс — все они вверили мне своих сыновей. Но я почувствовал, что моя школа достигла зенита, когда несколько недель назад герцог Холдернесс прислал мистера Джеймса Уайлдера, своего секретаря, с извещением, что юный лорд Солтайр, десяти лет от роду, его единственный сын и наследник, будет отдан под мою опеку. Мог ли я подумать, что это станет прелюдией к самому сокрушительному несчастью в моей жизни.

— Мальчик прибыл первого мая, с началом летнего семестра. Он был обворожительным юношей и вскоре освоился с нашими порядками. Скажу вам — надеюсь, я не выдаю лишнего, но полупризнания нелепы в подобном случае, — что дома он не был вполне счастлив. Ни для кого не секрет, что супружеская жизнь герцога не отличалась миром, и дело кончилось разъездом по обоюдному согласию: герцогиня поселилась на юге Франции. Случилось это совсем незадолго до того, и, как известно, симпатии мальчика были всецело на стороне матери. Он затосковал после её отъезда из Холдернесс-Холла, и именно по этой причине герцог пожелал отправить его в моё заведение. Через две недели мальчик совершенно освоился у нас и, по всей видимости, был вполне счастлив.

— В последний раз его видели вечером тринадцатого мая — то есть в минувший понедельник. Комната его находилась на третьем этаже, и попасть в неё можно было лишь через другую, бо́льшую комнату, где спали двое мальчиков. Эти мальчики ничего не видели и не слышали, так что можно с уверенностью сказать, что юный Солтайр не выходил этим путём. Окно его было открыто, а к земле от него спускается крепкий плющ. Внизу мы не смогли отыскать никаких следов, но несомненно, что это единственно возможный выход.

— Его отсутствие обнаружилось в семь часов утра во вторник. Постель его была смята — на ней спали. Прежде чем уйти, он полностью оделся в свой обычный школьный костюм: чёрную итонскую куртку и тёмно-серые брюки. Не было никаких признаков того, что в комнату кто-либо входил, и совершенно очевидно, что всякий крик или борьба были бы услышаны, ибо Каунтер, старший из мальчиков во внутренней комнате, спит очень чутко.

— Когда обнаружилось исчезновение лорда Солтайра, я немедленно устроил перекличку всего заведения — учеников, учителей и слуг. Тогда-то мы и выяснили, что в своём бегстве лорд Солтайр был не один. Пропал Хайдеггер, учитель немецкого. Его комната находилась на третьем этаже, в дальнем конце здания, и окна её выходили на ту же сторону, что и у лорда Солтайра. Его постель тоже была смята, но ушёл он, судя по всему, одетым лишь наполовину, так как рубашка и носки его валялись на полу. Он, несомненно, спустился по плющу, ибо мы разглядели отпечатки его ног там, где он приземлился на газон. Его велосипед стоял в небольшом сарайчике возле этого газона, и он тоже пропал.

— Он служил у меня два года и явился с наилучшими рекомендациями, но был человеком молчаливым, угрюмым и не пользовался особой любовью ни у учителей, ни у учеников. Никакого следа беглецов найти не удалось, и вот теперь, в четверг утром, мы столь же несведущи, как и во вторник. Разумеется, тотчас же навели справки в Холдернесс-Холле. Он всего в нескольких милях, и мы предположили, что в некоем внезапном приступе тоски по дому мальчик вернулся к отцу, — но о нём там ничего не слышали. Герцог крайне взволнован, а что до меня, вы сами видели, в какое состояние нервного истощения повергли меня неизвестность и бремя ответственности. Мистер Холмс, если когда-либо вы напрягали все свои силы, умоляю вас сделать это сейчас, ибо никогда в жизни у вас не было дела, более их достойного.

Шерлок Холмс с величайшим вниманием выслушал рассказ несчастного школьного наставника. Сдвинутые брови и глубокая складка меж ними показывали, что его не нужно понукать к тому, чтобы сосредоточить всё внимание на задаче, которая, помимо огромной важности замешанных интересов, столь прямо взывала к его любви ко всему сложному и необычному. Теперь он достал записную книжку и набросал две-три заметки.

— Вы поступили весьма опрометчиво, не придя ко мне раньше, — сказал он сурово. — Вы ставите меня перед следствием в крайне невыгодном положении. Немыслимо, к примеру, чтобы этот плющ и этот газон ничего не открыли опытному наблюдателю.

— Вина не моя, мистер Холмс. Его светлость крайне желал избежать всякого публичного скандала. Он страшился, что его семейные несчастья будут выставлены на всеобщее обозрение. Он питает глубокое отвращение ко всему подобному.

— Но какое-то официальное расследование велось?

— Да, сэр, и оно оказалось в высшей степени неутешительным. Тотчас же обнаружилась мнимая улика: сообщили, будто мальчика и молодого человека видели садившимися на ранний поезд на соседней станции. Лишь вчера вечером мы получили известие, что эту парочку выследили в Ливерпуле и что они не имеют ни малейшего отношения к нашему делу. Вот тогда-то, в отчаянии и разочаровании, после бессонной ночи, я и отправился прямо к вам с ранним поездом.

— Полагаю, местное расследование было ослаблено, пока шли по этому ложному следу?

— Оно было полностью прекращено.

— Так что три дня оказались потеряны. С этим делом обошлись самым прискорбным образом.

— Я это чувствую и признаю.

— И всё же задача должна поддаваться окончательному решению. Я буду весьма рад заняться ею. Удалось ли вам установить какую-либо связь между пропавшим мальчиком и этим учителем немецкого?

— Ровно никакой.

— Мальчик учился в его классе?

— Нет, насколько мне известно, он ни разу не перемолвился с ним ни словом.

— Это, безусловно, весьма странно. Был ли у мальчика велосипед?

— Нет.

— Не пропал ли ещё какой-нибудь велосипед?

— Нет.

— Это точно?

— Совершенно точно.

— Ну, так вы ведь не станете всерьёз утверждать, что этот немец умчался на велосипеде глухой ночью, держа мальчика на руках?

— Разумеется, нет.

— Тогда какова же ваша догадка?

— Велосипед мог служить для отвода глаз. Его могли где-нибудь спрятать, а сами беглецы ушли пешком.

— Возможно, но это довольно нелепый отвод глаз, не правда ли? Были ли в этом сарайчике другие велосипеды?

— Несколько.

— Разве не спрятал бы он парочку, если бы желал внушить, что они уехали на них?

— Пожалуй, спрятал бы.

— Разумеется, спрятал бы. Версия с отводом глаз не годится. Но само происшествие — превосходная отправная точка для расследования. В конце концов, велосипед не так-то легко утаить или уничтожить. Ещё один вопрос. Кто-нибудь навещал мальчика накануне его исчезновения?

— Нет.

— Получал ли он какие-либо письма?

— Да, одно письмо.

— От кого?

— От отца.

— Вы вскрываете письма учеников?

— Нет.

— Как же вы узнали, что оно от отца?

— На конверте был герб, а адрес выведен своеобразным жёстким почерком герцога. Кроме того, герцог помнит, что писал.

— А когда он получал письмо перед этим?

— Несколько дней не получал вовсе.

— Приходило ли ему когда-нибудь письмо из Франции?

— Нет, никогда.

— Вы, конечно, понимаете, к чему я клоню. Либо мальчика похитили силой, либо он ушёл по собственной воле. В последнем случае следовало бы ожидать, что для столь юного отрока потребовалось бы некое побуждение извне, чтобы решиться на подобное. Если посетителей у него не было, это побуждение должно было прийти в письмах; вот почему я пытаюсь выяснить, кто ему писал.

— Боюсь, здесь я мало чем могу вам помочь. Единственным его корреспондентом, насколько мне известно, был его собственный отец.

— Который написал ему в самый день его исчезновения. Были ли отношения между отцом и сыном очень сердечными?

— Его светлость вообще ни с кем не бывает особенно сердечен. Он всецело поглощён крупными государственными вопросами и довольно недоступен для обычных человеческих чувств. Но по-своему он всегда был добр к мальчику.

— И всё же симпатии последнего были на стороне матери?

— Да.

— Он сам об этом говорил?

— Нет.

— Значит, герцог?

— Боже правый, нет!

— Тогда откуда же вам это известно?

— У меня было несколько доверительных бесед с мистером Джеймсом Уайлдером, секретарём его светлости. Это он поведал мне о чувствах лорда Солтайра.

— Понимаю. Кстати, это последнее письмо герцога — было ли оно найдено в комнате мальчика после его ухода?

— Нет, он взял его с собой. Полагаю, мистер Холмс, нам пора отправляться на вокзал Юстон.

— Я велю подать четырёхколёсный экипаж. Через четверть часа мы будем к вашим услугам. Если вы намерены телеграфировать домой, мистер Хакстейбл, было бы недурно позволить вашим соседям думать, будто розыски всё ещё продолжаются в Ливерпуле или где там ещё этот ложный след увёл вашу свору. А тем временем я тихонько поработаю прямо у ваших дверей, и, возможно, след ещё не настолько остыл, чтобы два старых гончих пса вроде нас с Уотсоном не смогли учуять его.

В тот вечер мы оказались среди холодного, бодрящего воздуха Пикового края, где расположена знаменитая школа доктора Хакстейбла. Когда мы добрались до неё, уже стемнело. На столике в прихожей лежала визитная карточка, и дворецкий что-то шепнул хозяину, который повернулся к нам, и на его грузном лице отразилось волнение.

— Здесь герцог, — сказал он. — Герцог и мистер Уайлдер в кабинете. Пойдёмте, господа, я вас представлю.

Я, разумеется, был знаком с портретами прославленного государственного деятеля, но сам он весьма отличался от своих изображений. Это был высокий, статный человек, безукоризненно одетый, с осунувшимся, худым лицом и носом, изогнутым и удлинённым до нелепости. Кожа его была мертвенно-бледной, и эта бледность казалась ещё поразительнее рядом с длинной, редеющей бородой яркого рыжего оттенка, которая ниспадала на белый жилет, и сквозь её бахрому поблёскивала часовая цепочка. Такова была величавая фигура, что каменным взором взирала на нас с середины каминного коврика доктора Хакстейбла. Рядом стоял совсем ещё молодой человек, в котором я угадал Уайлдера, личного секретаря. Он был невысок, нервен, подвижен, с умными светло-голубыми глазами и живыми чертами лица. Именно он тотчас же, резким и уверенным тоном, начал разговор.

— Я заходил нынче утром, доктор Хакстейбл, но слишком поздно, чтобы удержать вас от поездки в Лондон. Мне стало известно, что вы намеревались пригласить мистера Шерлока Холмса взять на себя ведение этого дела. Его светлость удивлён, доктор Хакстейбл, что вы решились на подобный шаг, не посоветовавшись с ним.

— Когда я узнал, что полиция потерпела неудачу…

— Его светлость отнюдь не убеждён, что полиция потерпела неудачу.

— Но, право же, мистер Уайлдер…

— Вам прекрасно известно, доктор Хакстейбл, что его светлость особенно печётся о том, чтобы избежать всякого публичного скандала. Он предпочитает посвящать в свои дела как можно меньше людей.

— Дело поправимое, — сказал запуганный доктор. — Мистер Шерлок Холмс может вернуться в Лондон утренним поездом.

— Ну нет, доктор, вряд ли, — вставил Холмс своим самым вкрадчивым голосом. — Этот северный воздух бодрит и радует, а потому я намерен провести несколько дней на здешних вересковых пустошах и занять свой ум, чем только смогу. Найду ли я приют под вашей крышей или в деревенском трактире — решать, разумеется, вам.

Я видел, что несчастный доктор пребывает в последней степени нерешительности, из которой его вывел глубокий, звучный голос рыжебородого герцога, прогремевший, точно гонг, зовущий к обеду.

— Я согласен с мистером Уайлдером, доктор Хакстейбл, что вы поступили бы благоразумнее, посоветовавшись со мной. Но раз уж мистер Холмс посвящён в ваши тайны, было бы поистине нелепо не воспользоваться его услугами. Вовсе не нужно вам идти в трактир, мистер Холмс; я был бы рад, если бы вы приехали и погостили у меня в Холдернесс-холле.

— Благодарю вашу светлость. Но для целей моего расследования, полагаю, разумнее будет остаться на месте, где разыгралась загадка.

— Как вам угодно, мистер Холмс. Любые сведения, какие сможем сообщить вам мы с мистером Уайлдером, разумеется, к вашим услугам.

— Вероятно, мне придётся навестить вас в холле, — сказал Холмс. — Сейчас же я хотел бы спросить лишь одно, сэр: сложилось ли у вас в уме какое-либо объяснение таинственного исчезновения вашего сына?

— Нет, сэр, не сложилось.

— Простите, если коснусь того, что для вас мучительно, но иного выхода у меня нет. Не думаете ли вы, что герцогиня имеет к этому какое-либо отношение?

Великий министр заметно поколебался.

— Не думаю, — сказал он наконец.

— Другое, самое очевидное объяснение — что ребёнка похитили с целью получить выкуп. Не поступало ли вам подобных требований?

— Нет, сэр.

— Ещё вопрос, ваша светлость. Как я понимаю, вы писали сыну в тот самый день, когда произошёл этот случай.

— Нет, я написал накануне.

— Именно. Но он получил письмо в тот день?

— Да.

— Не было ли в вашем письме чего-либо, что могло вывести его из равновесия или подтолкнуть к подобному шагу?

— Нет, сэр, разумеется, нет.

— Вы сами опустили это письмо?

Ответ вельможи прервал секретарь, вмешавшийся с некоторой горячностью.

— Его светлость не имеет обыкновения самолично отправлять письма, — сказал он. — Это письмо было положено вместе с прочими на стол в кабинете, и я сам вложил их в почтовую сумку.

— Вы уверены, что оно было среди них?

— Да, я его заметил.

— Сколько писем написала ваша светлость в тот день?

— Двадцать или тридцать. У меня обширная переписка. Но, право же, это как-то не относится к делу?

— Не вполне, — сказал Холмс.

— Что до меня, — продолжал герцог, — то я посоветовал полиции обратить внимание на юг Франции. Я уже сказал, что не верю, будто герцогиня стала бы поощрять столь чудовищный поступок, но у мальчика были самые превратные взгляды, и возможно, что он бежал к ней при пособничестве и подстрекательстве этого немца. Полагаю, доктор Хакстейбл, теперь мы вернёмся в холл.

Я видел, что у Холмса имелись и другие вопросы, которые он хотел бы задать, но резкие манеры вельможи давали понять, что беседа окончена. Было очевидно, что его в высшей степени аристократической натуре обсуждение сокровенных семейных дел с посторонним человеком крайне претит и что он опасается, как бы каждый новый вопрос не бросил слишком резкий свет в благоразумно затенённые уголки его герцогской истории.

Когда вельможа с секретарём удалились, мой друг тотчас же с присущим ему пылом с головой ушёл в расследование.

Комнату мальчика тщательно осмотрели, но она не дала ничего, кроме твёрдого убеждения, что бежать он мог только через окно. Комната немца-учителя и его вещи тоже не прибавили ни единой улики. В его случае под тяжестью тела оборвалась плеть плюща, и при свете фонаря мы увидели на лужайке отпечаток, оставленный его каблуками. Эта единственная вмятина в короткой зелёной траве была единственным вещественным свидетелем необъяснимого ночного бегства.

Шерлок Холмс ушёл из дома один и вернулся лишь после одиннадцати. Он раздобыл большую топографическую карту окрестностей и принёс её ко мне в комнату, где разложил на кровати и, поставив посередине лампу, принялся курить над нею, время от времени указывая на любопытные предметы дымящимся янтарным мундштуком трубки.

— Это дело всё больше меня захватывает, Уотсон, — сказал он. — В нём определённо есть кое-какие любопытные стороны. На этой ранней ступени я хочу, чтобы вы уяснили себе те особенности местности, которые могут иметь немалое значение для нашего расследования.

Карта Холмса

КАРТА ОКРЕСТНОСТЕЙ ШКОЛЫ, СОСТАВЛЕННАЯ ХОЛМСОМ.

— Взгляните на эту карту. Вот этот тёмный квадрат — Приорская школа. Я воткну в него булавку. Так вот, эта линия — большая дорога. Вы видите, что она проходит с востока на запад мимо школы, и видите также, что на протяжении мили в обе стороны от неё нет ни единого ответвления. Если эти двое ушли по дороге, то именно по этой.

— Именно.

— По странному и счастливому стечению обстоятельств мы можем до некоторой степени проверить, что проходило по этой дороге в ту самую ночь. Вот здесь, где сейчас лежит моя трубка, с двенадцати до шести дежурил окружной констебль. Это, как вы видите, первый перекрёсток с восточной стороны. Человек этот утверждает, что ни на мгновение не покидал своего поста, и он совершенно убеждён, что ни мальчик, ни мужчина не могли пройти там незамеченными. Я нынче вечером говорил с этим полисменом, и он показался мне вполне надёжным человеком. Это перекрывает восточный конец. Теперь займёмся другим. Тут есть трактир, «Красный бык», хозяйка которого захворала. Она послала в Маклтон за врачом, но тот прибыл лишь под утро, будучи в отлучке у другого больного. Люди в трактире всю ночь бодрствовали в ожидании его прихода, и кто-нибудь из них, похоже, всё время посматривал на дорогу. Они заявляют, что никто не проходил. Если их показаниям можно верить, то нам посчастливилось перекрыть и западный конец, а заодно и утверждать, что беглецы вообще не воспользовались дорогой.

— Но велосипед? — возразил я.

— Вот именно. К велосипеду мы вскоре перейдём. Продолжим рассуждать: если эти люди не пошли по дороге, значит, они должны были пересечь местность к северу от дома или к югу от него. Это несомненно. Взвесим одно против другого. К югу от дома, как вы видите, простирается обширный участок пахотной земли, изрезанный мелкими полями с каменными изгородями меж ними. Здесь, признаю, велосипед немыслим. Эту мысль мы можем отбросить. Обращаемся к местности на севере. Тут лежит рощица, обозначенная как «Косматая роща», а за нею тянется огромная холмистая пустошь — Нижняя Гилльская пустошь, что простирается на десять миль и полого поднимается вверх. Здесь, с одного края этой глухомани, стоит Холдернесс-холл — десять миль по дороге, но всего шесть напрямик через пустошь. Это на редкость безлюдная равнина. Кое-где обитают несколько вересковых фермеров с небольшими наделами, где они разводят овец да скот. Кроме них, единственные жители этих мест — ржанка да кроншнеп, вплоть до самого Честерфилдского большака. Там, видите, есть церковь, несколько домиков и трактир. За ними холмы становятся обрывистыми. Несомненно, именно здесь, на севере, и надлежит вести наши поиски.

— Но велосипед? — стоял я на своём.

— Ну, полно, полно! — нетерпеливо сказал Холмс. — Хорошему велосипедисту большая дорога не нужна. Пустошь изрезана тропинками, а луна была полной. Э-э! Что это такое?

В дверь тревожно постучали, и мгновение спустя в комнату вошёл доктор Хакстейбл. В руке он держал синюю крикетную шапочку с белым шевроном на козырьке.

— Наконец-то у нас есть улика! — воскликнул он. — Слава богу! Наконец-то мы напали на след дорогого мальчика! Это его шапочка.

— Где её нашли?

— В повозке цыган, что стояли табором на пустоши. Они снялись во вторник. Сегодня полиция выследила их и обыскала кибитку. Вот что там нашли.

— Как они это объясняют?

— Они увиливали и лгали — сказали, будто нашли её на пустоши во вторник утром. Они знают, где он, эти негодяи! Слава богу, все они теперь под надёжным замком. Уж либо страх перед законом, либо кошелёк герцога наверняка вытянет из них всё, что им известно.

— Пока что недурно, — сказал Холмс, когда доктор наконец покинул комнату. — По крайней мере, это подтверждает предположение, что искать успеха нам следует именно со стороны Нижней Гилльской пустоши. По сути, полиция здесь ничего не сделала, кроме ареста этих цыган. Взгляните-ка, Уотсон! Через пустошь протекает ручей. Вот он, обозначен на карте. Местами он разливается в трясину. Особенно это заметно в области между Холдернесс-холлом и школой. В такую сухую погоду напрасно искать следы где-либо ещё, но вот там есть определённая надежда, что какой-нибудь отпечаток сохранился. Я разбужу вас рано поутру, и мы с вами попробуем пролить хоть немного света на эту загадку.

Только-только занимался день, когда я, проснувшись, увидел у своей постели длинную, худощавую фигуру Холмса. Он был уже полностью одет и, судя по всему, успел куда-то сходить.

— Я обошёл лужайку и велосипедный сарай, — сказал он. — Прошёлся я и по Косматой роще. Ну, Уотсон, в соседней комнате готово какао. Прошу вас поторопиться, ибо нас ждёт великий день.

Глаза его сияли, а щёки разрумянились от воодушевления мастера, что видит перед собой готовое к работе поле. Совсем иным был этот деятельный, чуткий человек, нежели погружённый в раздумья, бледный мечтатель с Бейкер-стрит. Глядя на эту гибкую фигуру, полную нервной энергии, я чувствовал, что нас и вправду ждёт напряжённый день.

И всё же начался он с самого чёрного разочарования. Полные надежд, мы двинулись напрямик через торфянисто-бурую пустошь, изрезанную тысячей овечьих троп, пока не вышли к широкой светло-зелёной полосе, что обозначала трясину между нами и Холдернессом. Разумеется, если мальчик направлялся домой, он должен был пройти здесь, а пройти, не оставив следов, он не мог. Но ни его, ни немца нигде не было видно. С мрачнеющим лицом мой друг шагал вдоль края, зорко высматривая каждое грязное пятнышко на замшелой поверхности. Овечьих отпечатков было в изобилии, и в одном месте, несколькими милями ниже, оставили свои следы коровы. Больше ничего.

— Осечка номер один, — сказал Холмс, угрюмо оглядывая холмистые просторы пустоши. — Вон там дальше есть ещё одна трясина, а между ними — узкий перешеек. Э-э! Э-э! Э-э! А это что у нас такое?

Мы вышли на узкую чёрную ленточку тропинки. Посередине её, отчётливо отпечатавшись на размокшей земле, виднелся след велосипеда.

— Ура! — крикнул я. — Вот оно.

Но Холмс покачал головой, и лицо его выражало скорее недоумение и настороженное ожидание, нежели радость.

— Велосипед, безусловно, но не тот велосипед, — сказал он. — Мне знакомы сорок два разных отпечатка, оставляемых шинами. Этот, как вы видите, — «Данлоп», с заплатой на внешней покрышке. У Хайдеггера были шины «Палмер», оставляющие продольные полосы. Эвелинг, учитель математики, был в этом уверен. Стало быть, это не след Хайдеггера.

— Тогда мальчика?

— Возможно, если бы мы могли доказать, что у него был велосипед. Но этого нам сделать никак не удалось. Этот след, как вы видите, оставлен ездоком, который ехал со стороны школы.

— Или к ней?

— Нет-нет, дорогой мой Уотсон. Более глубоко вдавленный отпечаток — это, разумеется, заднее колесо, на которое приходится вес. Вы замечаете несколько мест, где оно прошло поверх более мелкого следа переднего колеса и стёрло его. Он несомненно направлялся прочь от школы. Быть может, это связано с нашим расследованием, а быть может, и нет, но, прежде чем идти дальше, мы проследим его вспять.

Так мы и сделали и через несколько сотен ярдов потеряли следы, выбравшись из топкой части вересковой пустоши. Двигаясь по тропе обратно, мы отыскали ещё одно место, где её пересекал сочащийся ручеёк. Здесь снова обнаружился отпечаток велосипеда, хотя и почти затоптанный коровьими копытами. Дальше не было ни признака, но тропа уводила прямиком в Рэггид-Шо — лес, примыкавший к школе с тыла. Из этого леса велосипед и должен был выехать. Холмс уселся на валун и подпёр подбородок ладонями. Я успел выкурить две сигареты, прежде чем он пошевелился.

— Так-так, — произнёс он наконец. — Разумеется, возможно, что хитрый человек переставил бы шины на велосипеде, чтобы оставить незнакомые следы. Преступник, способный на подобную мысль, — это человек, иметь дело с которым я почёл бы за честь. Оставим этот вопрос нерешённым и вернёмся к нашей трясине, ибо там ещё многое осталось неисследованным.

Мы продолжили наш методичный осмотр края размокшей части пустоши, и вскоре наше упорство было вознаграждено самым блистательным образом. Прямо поперёк нижней части болота пролегала топкая тропинка. Приблизившись к ней, Холмс вскрикнул от восторга. По самой её середине тянулся отпечаток, похожий на тонкий пучок телеграфных проводов. Это были шины «Палмер».

— Вот и герр Хайдеггер, вне всякого сомнения! — торжествующе воскликнул Холмс. — Мои рассуждения, кажется, оказались вполне здравыми, Уотсон.

— Поздравляю вас.

— Но нам ещё предстоит долгий путь. Будьте любезны, ступайте в стороне от тропы. Теперь пойдём по следу. Боюсь, он заведёт нас не слишком далеко.

Однако, продвигаясь вперёд, мы обнаружили, что эта часть пустоши испещрена мягкими участками, и, хотя мы то и дело теряли след из виду, нам неизменно удавалось снова его отыскать.

— Замечаете ли вы, — сказал Холмс, — что ездок теперь несомненно прибавляет ходу? В этом не может быть никаких сомнений. Взгляните на этот отпечаток, где обе шины видны отчётливо. Одна впечатана столь же глубоко, как и другая. Это может означать лишь то, что ездок налегает всем весом на руль, как делает человек, когда мчится изо всех сил. Ей-богу! Он упал.

Широкое неровное пятно покрывало несколько ярдов тропы. Затем появилось несколько отпечатков ног, и след шины возник вновь.

— Занос, — предположил я.

Холмс поднял смятую ветку цветущего дрока. К своему ужасу, я разглядел, что жёлтые соцветия были сплошь забрызганы багрянцем. И на тропе, и среди вереска темнели пятна запёкшейся крови.

— Плохо! — сказал Холмс. — Плохо! Держитесь в стороне, Уотсон! Ни одного лишнего шага! Что же я здесь читаю? Он упал раненым — он поднялся — он снова сел в седло — он поехал дальше. Но других следов нет. Скот бродил по этой боковой тропе. Неужели его забодал бык? Немыслимо! И всё же я не вижу следов кого-либо ещё. Нам следует поспешить, Уотсон. Уж теперь, когда нас ведут не только следы, но и пятна крови, он от нас не ускользнёт.

Поиски наши длились недолго. Отпечатки шины начали причудливо петлять по влажной блестящей тропе. Внезапно, поглядев вперёд, я уловил среди густых зарослей дрока блеск металла. Мы вытащили оттуда велосипед с шинами «Палмер», с погнутой педалью, весь перёд которого был жутко измазан и залит кровью. По другую сторону кустов торчал башмак. Мы обежали заросли — и там лежал несчастный ездок. Это был высокий человек с окладистой бородой, в очках, одно стекло которых было выбито. Причиной его гибели стал страшный удар по голове, проломивший часть черепа. То, что он мог продолжать путь после подобного увечья, немало говорило о жизнестойкости и мужестве этого человека. Он был в башмаках, но без носков, а под распахнутым пальто виднелась ночная сорочка. Вне всякого сомнения, это был учитель-немец.

Холмс благоговейно перевернул тело и осмотрел его с величайшим вниманием. Затем он некоторое время сидел, погружённый в глубокое раздумье, и по нахмуренному его лбу я видел, что эта мрачная находка, по его мнению, не слишком продвинула нас в нашем расследовании.

— Довольно трудно решить, как поступить, Уотсон, — произнёс он наконец. — Сам я склонен продолжать это дознание, ибо мы уже потеряли столько времени, что не можем позволить себе истратить ещё хоть час. С другой стороны, мы обязаны сообщить полиции о находке и позаботиться о том, чтобы тело этого бедняги не осталось без присмотра.

— Я мог бы отнести записку.

— Но мне нужны ваше общество и ваша помощь. Погодите-ка! Вон там человек режет торф. Приведите его сюда, и он проводит полицию.

Я привёл крестьянина, и Холмс отправил перепуганного малого с запиской к доктору Хакстейблу.

— Теперь, Уотсон, — сказал он, — сегодня утром мы напали на две улики. Одна — велосипед с шиной «Палмер», и мы видели, к чему он привёл. Другая — велосипед с залатанной шиной «Данлоп». Прежде чем приступить к его расследованию, попробуем осознать, что́ нам уже известно, чтобы извлечь из этого всё возможное и отделить существенное от случайного.

— Прежде всего я хочу внушить вам, что мальчик несомненно ушёл по собственной воле. Он спустился из окна и удалился — либо один, либо с кем-то. Это несомненно.

Я согласился.

— Хорошо, теперь обратимся к этому злополучному учителю-немцу. Мальчик, спасаясь бегством, был полностью одет. Стало быть, он предвидел то, что собирался сделать. А немец ушёл без носков. Он, очевидно, действовал в большой спешке.

— Несомненно.

— Почему он ушёл? Потому что из окна своей спальни он увидел бегство мальчика, потому что желал догнать его и вернуть. Он схватил велосипед, пустился в погоню за пареньком и, преследуя его, нашёл свою смерть.

— Похоже, что так.

— А теперь я подхожу к решающей части моего рассуждения. Естественным действием человека, преследующего маленького мальчика, было бы броситься за ним бегом. Он знал бы, что сумеет его нагнать. Но немец так не поступает. Он обращается к своему велосипеду. Мне сказали, что он был превосходным велосипедистом. Он не поступил бы так, не увидев, что у мальчика есть какое-то быстрое средство спасения.

— Другой велосипед.

— Продолжим нашу реконструкцию. Он находит смерть в пяти милях от школы — заметьте, не от пули, которую при известном допущении мог бы выпустить даже мальчишка, а от свирепого удара, нанесённого могучей рукой. Стало быть, у мальчика был спутник в его бегстве. И бегство это было стремительным, коль скоро понадобилось целых пять миль, прежде чем опытный велосипедист сумел их настигнуть. И всё же мы осматриваем землю вокруг места трагедии. Что мы находим? Несколько коровьих следов — и ничего более. Я сделал широкий круг и убедился, что ближе пятидесяти ярдов нет ни одной тропы. Другой велосипедист не мог иметь никакого отношения к самому убийству, да и никаких человеческих следов там не было.

— Холмс, — вскричал я, — это невозможно.

— Восхитительно! — сказал он. — В высшей степени проливающее свет замечание. Так, как я это излагаю, оно невозможно, а значит, в чём-то я изложил его неверно. Однако вы сами всё видели. Можете ли вы указать на какую-нибудь ошибку?

— Не мог ли он проломить себе череп при падении?

— В трясине, Уотсон?

— Я в полном тупике.

— Полно, полно, мы решали и худшие задачи. По крайней мере, у нас вдоволь материала — сумели бы мы только им воспользоваться. Идёмте же и, исчерпав «Палмер», посмотрим, что́ предложит нам «Данлоп» с залатанной покрышкой.

Мы отыскали след и прошли по нему некоторое расстояние, но вскоре пустошь поднялась длинным, поросшим вересковыми кочками изгибом, и мы оставили водоток позади. На дальнейшую помощь от следов рассчитывать не приходилось. От того места, где мы в последний раз видели отпечаток шины «Данлоп», путь мог с равной вероятностью вести как к Холдернесс-Холлу, чьи величавые башни высились в нескольких милях слева от нас, так и к низкой серой деревушке, лежавшей прямо перед нами и отмечавшей положение большой Честерфилдской дороги.

Когда мы приблизились к угрюмому и убогому трактиру с вывеской в виде бойцового петуха над дверью, Холмс вдруг застонал и вцепился мне в плечо, чтобы не упасть. Он растянул лодыжку — одно из тех сильных растяжений, что делают человека беспомощным. С трудом, прихрамывая, он добрёл до двери, у которой приземистый, смуглый, немолодой человек курил чёрную глиняную трубку.

— Как поживаете, мистер Рубен Хейз? — сказал Холмс.

— Кто вы такой и откуда так ловко знаете моё имя? — отозвался селянин, подозрительно сверкнув парой хитрых глаз.

— Да оно ведь написано на доске над вашей головой. Хозяина собственного дома узнать нетрудно. Полагаю, у вас в конюшне не найдётся какого-нибудь экипажа?

— Нет, не найдётся.

— Я едва могу ступить на ногу.

— Так и не ступайте.

— Но я не могу идти.

— Ну так скачите на одной.

Обхождение мистера Рубена Хейза было далеко не любезным, однако Холмс принял его с завидным добродушием.

— Послушайте, любезный, — сказал он. — Я и вправду попал в довольно неловкое положение. Мне всё равно, каким образом добираться.

— Мне тоже, — буркнул мрачный трактирщик.

— Дело весьма важное. Я предложил бы вам соверен за то, чтобы воспользоваться велосипедом.

Трактирщик навострил уши.

— Куда вам надобно?

— В Холдернесс-Холл.

— Дружки герцога, стало быть? — сказал трактирщик, оглядывая наши перепачканные грязью одежды насмешливым взглядом.

Холмс добродушно рассмеялся.

— Как бы то ни было, он будет рад нас видеть.

— С чего это?

— С того, что мы несём ему весть о его пропавшем сыне.

Трактирщик заметно вздрогнул.

— Как, вы напали на его след?

— Его видели в Ливерпуле. Его ждут с часу на час.

И снова стремительная перемена прошла по грузному небритому лицу. Обхождение его вдруг стало приветливым.

— У меня меньше причин желать герцогу добра, чем у большинства, — сказал он, — потому как был я когда-то старшим кучером, а он обошёлся со мной жестоко и подло. Это он вышвырнул меня без рекомендации по навету лживого торговца зерном. Но я рад слышать, что молодого лорда видели в Ливерпуле, и помогу вам доставить эту весть в Холл.

— Благодарю вас, — сказал Холмс. — Сначала мы немного перекусим. А потом вы подадите велосипед.

— Нет у меня велосипеда.

Холмс поднял соверен.

— Говорю вам, любезный, нет у меня велосипеда. Я дам вам двух лошадей до Холла.

— Ну-ну, — сказал Холмс, — об этом мы потолкуем, когда чего-нибудь поедим.

Когда нас оставили одних в кухне с каменным полом, было поразительно, как быстро оправилась эта вывихнутая лодыжка. Близились сумерки, а мы ничего не ели с раннего утра, так что за трапезой мы провели немало времени. Холмс погрузился в раздумье и раз или два подходил к окну и пристально всматривался наружу. Оно выходило на грязный двор. В дальнем его углу помещалась кузница, где трудился чумазый малый. По другую сторону располагались конюшни. Холмс снова уселся после одной из таких вылазок, как вдруг вскочил со стула с громким восклицанием.

— Клянусь небом, Уотсон, кажется, я понял! — вскричал он. — Да, да, так оно и есть. Уотсон, помните ли вы, чтобы видели сегодня хоть какие-нибудь коровьи следы?

— Да, несколько.

— Где?

— Да повсюду. У трясины, потом на тропе, и снова возле того места, где бедняга Хайдеггер нашёл свою смерть.

— Именно. Ну а теперь, Уотсон, сколько коров вы видели на пустоши?

— Не припомню, чтобы видел хоть одну.

— Странно, Уотсон, что мы видели следы на всём нашем пути, но ни единой коровы на всей пустоши. Весьма странно, Уотсон, а?

— Да, это странно.

— А теперь, Уотсон, сделайте усилие, напрягите память. Можете ли вы представить себе эти следы на тропе?

— Да, могу.

— Можете ли вы вспомнить, что следы порой были такими, Уотсон, — он разложил несколько хлебных крошек вот так: :::::, — а порой такими, — :.:.:.:., — а изредка вот такими, — .・.・.・. — Можете ли вы это припомнить?

— Нет, не могу.

— Зато я могу. Готов поклясться. Впрочем, мы на досуге вернёмся и проверим это. Каким же слепым жуком я был, что не сделал вывода.

— И каков же ваш вывод?

— Всего лишь тот, что это замечательная корова, которая ходит шагом, идёт лёгкой рысью и мчится галопом. Ей-богу, Уотсон, не мозги деревенского трактирщика измыслили этакую уловку. Путь как будто свободен, если не считать того малого в кузнице. Давайте выскользнем и посмотрим, что удастся увидеть.

В покосившейся конюшне стояли две лохматые, неухоженные лошади. Холмс поднял заднюю ногу одной из них и громко расхохотался.

— Подковы старые, но набиты недавно — старые подковы, зато новые гвозди. Это дело достойно того, чтобы стать образцовым. Пройдёмте-ка к кузнице.

Мальчишка продолжал работу, не обращая на нас внимания. Я заметил, как взгляд Холмса метнулся вправо и влево по грудам железа и дерева, разбросанным по полу. Однако внезапно мы услышали шаги за спиной, и там оказался трактирщик — его тяжёлые брови нависли над свирепыми глазами, а смуглые черты были искажены яростью. В руке он держал короткую дубинку с металлическим набалдашником и надвигался столь угрожающе, что я был весьма рад ощутить в кармане револьвер.

— Проклятые соглядатаи! — вскричал этот человек. — Что вы там делаете?

— Помилуйте, мистер Рубен Хейз, — хладнокровно сказал Холмс, — можно подумать, будто вы боитесь, что мы что-нибудь разузнаем.

Огромным усилием он совладал с собой, и его угрюмый рот растянулся в фальшивой ухмылке, которая была страшнее хмурой гримасы.

— Разузнавайте на здоровье всё, что сможете, в моей кузнице, — сказал он. — Но послушайте, мистер, не по нраву мне, когда народ шныряет по моему двору без спросу, так что чем скорее вы расплатитесь и уберётесь отсюда, тем больше я буду доволен.

— Хорошо, мистер Хейз, худого мы не замышляли, — сказал Холмс. — Мы просто взглянули на ваших лошадей, но, пожалуй, я всё-таки пойду пешком. Тут ведь недалеко, я полагаю.

— До ворот Холла не больше двух миль. Вон дорога налево. — Он провожал нас угрюмым взглядом, пока мы не покинули его владения.

Далеко по дороге мы не ушли, ибо Холмс остановился в тот самый миг, как поворот скрыл нас от глаз трактирщика.

— В этом трактире мы были близко, как говорят дети в игре, — сказал он. — И, сдаётся мне, с каждым шагом прочь от него становится всё холоднее. Нет, нет, я никак не могу его покинуть.

— Я убеждён, — сказал я, — что этот Рубен Хейз знает всю подноготную. Более отъявленного мерзавца я в жизни не видывал.

— Вот как, значит, он произвёл на вас именно такое впечатление? Вон лошади, вон кузница. Да, любопытное местечко этот «Боевой петух». Думаю, нам стоит взглянуть на него ещё разок, только без лишнего шума.

За нашими спинами тянулся длинный пологий склон, усеянный серыми валунами известняка. Мы свернули с дороги и поднимались в гору, как вдруг, поглядев в сторону Холдернесс-Холла, я заметил велосипедиста, стремительно катившего по дороге.

— Ложитесь, Уотсон! — крикнул Холмс, тяжело придавив мне плечо рукой. Едва мы успели скрыться из виду, как седок промчался мимо нас по дороге. Сквозь клубящееся облако пыли я мельком увидел бледное, взволнованное лицо — лицо, в каждой чёрточке которого сквозил ужас: рот приоткрыт, глаза дико уставлены вперёд. Это была словно причудливая карикатура на щеголеватого Джеймса Уайлдера, которого мы видели накануне вечером.

— Секретарь герцога! — воскликнул Холмс. — Идёмте, Уотсон, поглядим, что он затевает.

Мы стали карабкаться с камня на камень и через несколько минут выбрались на такую точку, откуда была видна входная дверь трактира. Велосипед Уайлдера стоял, прислонённый к стене возле неё. У дома никто не двигался, и в окнах не мелькало ни единого лица. Медленно спускались сумерки, и солнце садилось за высокими башнями Холдернесс-Холла. Затем в темноте мы увидели, как на конюшенном дворе трактира зажглись два боковых фонаря двуколки, а вскоре услышали стук копыт: экипаж выкатил на дорогу и с бешеной скоростью понёсся в сторону Честерфилда.

— Что вы об этом думаете, Уотсон? — прошептал Холмс.

— Похоже на бегство.

— В двуколке, насколько я мог разглядеть, всего один человек. Что ж, это уж во всяком случае был не мистер Джеймс Уайлдер — вон он, у дверей.

Из темноты вырвался красный квадрат света. Посреди него чернела фигура секретаря; он вытянул голову, вглядываясь в ночь. Было ясно, что он кого-то поджидает. Наконец на дороге послышались шаги, на мгновение вторая фигура обозначилась на фоне света, дверь захлопнулась, и всё снова погрузилось во мрак. Пять минут спустя в комнате на втором этаже зажгли лампу.

— Странная, однако, публика заглядывает в «Боевой петух», — заметил Холмс.

— Пивная-то с другой стороны.

— Вот именно. А это, так сказать, гости для узкого круга. Что же, скажите на милость, делает мистер Джеймс Уайлдер в этом притоне в столь поздний час ночи и кто тот спутник, что приходит сюда с ним встретиться? Идёмте, Уотсон, придётся всё-таки рискнуть и присмотреться к этому делу поближе.

Вместе мы прокрались к дороге и подобрались к двери трактира. Велосипед по-прежнему стоял, прислонённый к стене. Холмс чиркнул спичкой и поднёс её к заднему колесу, и я услышал, как он усмехнулся, когда свет упал на латаную данлоповскую шину. Над нами светилось окно.

— Мне непременно нужно заглянуть туда, Уотсон. Если вы согнёте спину и упрётесь руками в стену, я, пожалуй, справлюсь.

Мгновение спустя его ноги стояли у меня на плечах, но не успел он подняться, как тут же спустился обратно.

— Идёмте, друг мой, — сказал он. — На сегодня трудов более чем достаточно. Думаю, мы собрали всё, что могли. До школы путь неблизкий, и чем скорее мы двинемся, тем лучше.

За всю утомительную дорогу через пустошь он едва раскрыл рот, а добравшись до школы, не пожелал в неё войти, но направился дальше, на станцию Маклтон, откуда мог отправить несколько телеграмм. Поздней ночью я слышал, как он утешал доктора Хакстейбла, сражённого известием о гибели своего наставника, а ещё позже он вошёл в мою комнату, такой же бодрый и полный сил, каким выступил поутру.

— Всё идёт как надо, друг мой, — сказал он. — Обещаю вам, что не позднее завтрашнего вечера мы разгадаем эту тайну.

На следующий день в одиннадцать утра мы с моим другом шли по знаменитой тисовой аллее Холдернесс-Холла. Нас провели сквозь великолепный портал елизаветинских времён в кабинет его светлости. Там мы застали мистера Джеймса Уайлдера — сдержанного и учтивого, но с остатком того безумного ужаса минувшей ночи, что всё ещё таился в его бегающих глазах и подёргивающихся чертах.

— Вы прибыли повидать его светлость? К сожалению, дело в том, что герцог совсем нездоров. Он крайне удручён трагическим известием. Вчера пополудни мы получили телеграмму от доктора Хакстейбла, из которой узнали о вашем открытии.

— Мне необходимо видеть герцога, мистер Уайлдер.

— Но он у себя.

— Значит, я пройду к нему.

— Полагаю, он в постели.

— Я увижусь с ним и там.

Холодная, непреклонная манера Холмса дала секретарю понять, что спорить с ним бесполезно.

— Хорошо, мистер Холмс, я доложу, что вы здесь.

Час спустя явился знатный вельможа. Лицо его сделалось ещё более мертвенным, плечи ссутулились, и мне показалось, что он вообще постарел со вчерашнего утра. Он приветствовал нас с величавой любезностью и опустился за письменный стол, и рыжая борода его разметалась по столешнице.

— Итак, мистер Холмс? — сказал он.

Но взгляд моего друга был прикован к секретарю, стоявшему подле кресла своего господина.

— Полагаю, ваша светлость, я мог бы говорить свободнее в отсутствие мистера Уайлдера.

Тот побледнел и метнул на Холмса злобный взгляд.

— Если ваша светлость желает...

— Да-да, ступай лучше. Ну, мистер Холмс, что вы имеете сказать?

Мой друг подождал, пока за уходящим секретарём затворилась дверь.

— Дело в том, ваша светлость, — начал он, — что мы с моим коллегой, доктором Уотсоном, получили от доктора Хакстейбла заверение, будто по этому делу назначена награда. Мне хотелось бы услышать тому подтверждение из ваших собственных уст.

— Разумеется, мистер Холмс.

— Она составляет, если меня верно осведомили, пять тысяч фунтов тому, кто укажет вам, где находится ваш сын?

— Именно.

— И ещё тысячу тому, кто назовёт лицо или лиц, удерживающих его в неволе?

— Именно.

— Под последним, вне всякого сомнения, разумеются не только те, кто мог его похитить, но и те, кто в сговоре удерживает его в нынешнем положении?

— Да, да, — нетерпеливо воскликнул герцог. — Если вы хорошо исполните своё дело, мистер Шерлок Холмс, у вас не будет повода жаловаться на скупость.

Мой друг потёр свои худые ладони с таким видом алчности, что я, зная его непритязательность, был немало удивлён.

— Кажется, я вижу на столе чековую книжку вашей светлости, — сказал он. — Я был бы рад, если бы вы выписали мне чек на шесть тысяч фунтов. И, пожалуй, вам стоит его перечеркнуть. Мои банкиры — «Кэпитал энд Каунтиз банк», отделение на Оксфорд-стрит.

Его светлость сидел в кресле прямо и сурово и глядел на моего друга с каменным лицом.

— Это шутка, мистер Холмс? Предмет вряд ли располагает к остротам.

— Ничуть, ваша светлость. Никогда в жизни я не был серьёзнее.

— Что же вы тогда хотите сказать?

— Я хочу сказать, что заслужил награду. Я знаю, где ваш сын, и знаю хотя бы некоторых из тех, кто его удерживает.

Борода герцога сделалась ещё вызывающе-рыжей на фоне его мертвенно-белого лица.

— Где он? — выдохнул он.

— Он находится — или находился вчера ночью — в трактире «Боевой петух», милях в двух от ворот вашего парка.

Герцог откинулся в кресле.

— И кого же вы обвиняете?

Ответ Шерлока Холмса был ошеломителен. Он стремительно шагнул вперёд и коснулся плеча герцога.

— Я обвиняю вас, — сказал он. — А теперь, ваша светлость, я побеспокою вас насчёт того чека.

Никогда мне не забыть, каков был герцог, когда он вскочил и замахал руками, точно человек, низвергающийся в бездну. Затем, сделав чрезвычайное усилие аристократического самообладания, он сел и уронил лицо в ладони. Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил.

— Много ли вам известно? — спросил он наконец, не поднимая головы.

— Прошлой ночью я видел вас вместе.

— Знает ли кто-нибудь ещё, кроме вашего друга?

— Я не говорил ни с кем.

Герцог взял перо дрожащими пальцами и раскрыл чековую книжку.

— Я сдержу своё слово, мистер Холмс. Я выпишу вам чек, сколь бы нежеланны ни были для меня добытые вами сведения. Когда впервые объявлялась награда, я и подумать не мог, какой оборот примут события. Но вы и ваш друг — люди осмотрительные, не так ли, мистер Холмс?

— Я не совсем понимаю вашу светлость.

— Скажу напрямик, мистер Холмс. Если об этом происшествии знаете лишь вы двое, то нет причин, чтобы оно шло дальше. Полагаю, двенадцать тысяч фунтов — та сумма, что я вам должен, не так ли?

Но Холмс улыбнулся и покачал головой.

— Боюсь, ваша светлость, дело едва ли уладишь так просто. Остаётся смерть этого учителя, за которую надо держать ответ.

— Но Джеймс ничего о ней не знал. Вы не можете возлагать на него вину. Это дело рук того зверя-головореза, которого он имел несчастье нанять.

— Я вынужден держаться того взгляда, ваша светлость, что, коль скоро человек пускается на преступление, он нравственно повинен и в любом ином преступлении, из него проистекающем.

— Нравственно — да, мистер Холмс. Без сомнения, вы правы. Но перед лицом закона — уж наверное нет. Нельзя осудить человека за убийство, при котором он не присутствовал и которое ему столь же мерзко и ненавистно, как и вам. Едва он о нём услыхал, как во всём мне повинился — так его переполняли ужас и раскаяние. Он и часа не помедлил, чтобы порвать всякую связь с убийцею. О мистер Холмс, вы должны его спасти — вы должны его спасти! Говорю вам, вы обязаны его спасти! — Герцог оставил последние попытки к самообладанию и мерил комнату шагами с искажённым лицом, потрясая в воздухе сжатыми кулаками. Наконец он совладал с собою и вновь опустился за стол. — Я ценю, что вы явились сюда, прежде чем говорить с кем-либо другим, — сказал он. — По крайней мере, мы можем сообща обдумать, как хоть сколько-нибудь смягчить этот чудовищный скандал.

— Вот именно, — сказал Холмс. — Полагаю, ваша светлость, что достичь этого можно лишь при полнейшей откровенности между нами. Я расположен помочь вашей светлости всеми силами, но, дабы сделать это, я должен понимать до последней мелочи, как обстоит дело. Я так понимаю, что слова ваши относились к мистеру Джеймсу Уайлдеру и что убийца — не он.

— Нет, убийца скрылся.

Шерлок Холмс сдержанно улыбнулся.

— Ваша светлость, должно быть, не слыхали о той скромной репутации, коей я обладаю, иначе вы бы не вообразили, будто от меня так легко ускользнуть. Мистер Рубен Хейз арестован в Честерфилде по моему указанию вчера в одиннадцать вечера. Я получил телеграмму от начальника местной полиции ещё до того, как выехал сегодня утром из школы.

Герцог откинулся в кресле и с изумлением воззрился на моего друга.

— Вы, кажется, обладаете силами, едва ли доступными человеку, — сказал он. — Так, значит, Рубен Хейз схвачен? Я весьма рад это слышать, если только это не отзовётся на судьбе Джеймса.

— Вашего секретаря?

— Нет, сэр, моего сына.

Настал черёд Холмса удивиться.

— Признаюсь, это для меня совершенная новость, ваша светлость. Я вынужден просить вас изъясниться яснее.

— Я ничего от вас не утаю. Я согласен с вами, что полная откровенность, как бы ни была она для меня мучительна, — наилучшая política в том отчаянном положении, в какое ввергли нас безрассудство и ревность Джеймса. Когда я был совсем молод, мистер Холмс, я любил такой любовью, какая приходит лишь однажды за целую жизнь. Я предложил этой даме руку, но она отказала мне на том основании, что подобный брак мог бы повредить моей карьере. Останься она в живых, я бы, разумеется, никогда не женился ни на ком другом. Она умерла, оставив мне это единственное дитя, которое я ради неё лелеял и опекал. Я не мог признать перед светом своё отцовство, но дал ему наилучшее образование, а когда он возмужал, держал его при себе. Он проведал мою тайну и с тех пор пользовался властью, которую даёт ему надо мною эта тайна, и своей способностью учинить скандал, каковой был бы мне отвратителен. Его присутствие отчасти и сгубило мой брак. А пуще всего он с самого начала возненавидел моего юного законного наследника упорной, неотступной ненавистью. Вы вправе спросить меня, отчего же при таких обстоятельствах я всё-таки держал Джеймса под своим кровом. Отвечу: оттого, что в его лице я видел лицо его матери и что ради неё, дорогой моему сердцу, долготерпению моему не было предела. И все её милые повадки — не было среди них ни единой, которую он не мог бы напомнить и воскресить в моей памяти. Я не в силах был прогнать его прочь. Но я так страшился, как бы он не причинил зла Артуру — то есть лорду Солтайру, — что услал его для безопасности в школу доктора Хакстейбла.

Джеймс свёл знакомство с этим малым, Хейзом, потому что тот был моим арендатором, а Джеймс исполнял обязанности управляющего. Малый этот был негодяй с самого начала, но каким-то непостижимым образом Джеймс с ним сблизился. Его всегда влекло к дурному обществу. Когда Джеймс задумал похитить лорда Солтайра, он воспользовался услугами этого человека. Вы помните, что в тот последний день я написал Артуру. Так вот, Джеймс вскрыл письмо и вложил туда записку с просьбой к Артуру встретиться с ним в маленькой рощице под названием Косматый лесок, что близ школы. Он подписался именем герцогини и таким образом выманил мальчика. В тот вечер Джеймс приехал туда на велосипеде — я передаю вам то, в чём он сам мне сознался, — и сказал Артуру, которого встретил в роще, что мать тоскует по нему, что она ждёт его на пустоши и что если он вернётся в лесок в полночь, то найдёт там человека с лошадью, который отвезёт его к ней. Бедный Артур попался в ловушку. Он явился на условленное место и застал там этого Хейза с приведённым в поводу пони. Артур сел верхом, и они тронулись в путь вместе. Оказывается — хотя об этом Джеймс узнал лишь вчера, — за ними была погоня, что Хейз ударил преследователя своею дубинкой и что тот скончался от полученных увечий. Хейз доставил Артура в свой трактир, «Боевой петух», где мальчика заперли в верхней комнате под присмотром миссис Хейз — женщины доброй, но всецело подвластной своему жестокому мужу.

— Так вот, мистер Холмс, таково было положение дел, когда я впервые увидел вас два дня назад. Я знал правду не больше вашего. Вы спросите меня, какими побуждениями руководствовался Джеймс, совершая подобное. Отвечу, что в ненависти, которую он питал к моему наследнику, было немало безрассудного и фанатичного. По его убеждению, наследником всех моих владений должен был стать он сам, и он глубоко возмущался теми общественными установлениями, которые делали это невозможным. В то же время у него был и вполне определённый расчёт. Он страстно желал, чтобы я нарушил заповедный порядок наследования, и полагал, что это в моей власти. Он намеревался заключить со мною сделку — вернуть Артура, если я нарушу заповедный порядок и тем самым сделаю возможным завещать имение ему. Он прекрасно знал, что я никогда добровольно не призову против него полицию. Говорю, что он предложил бы мне такую сделку, но на деле не успел этого сделать, ибо события развивались слишком стремительно, и у него не хватило времени привести свои замыслы в исполнение.

— Всю его гнусную затею разрушило то, что вы обнаружили труп этого человека, Хайдеггера. Известие об этом привело Джеймса в ужас. Оно пришло к нам вчера, когда мы вместе сидели в этом кабинете. Доктор Хакстейбл прислал телеграмму. Джеймс был до того потрясён горем и волнением, что мои подозрения, которые никогда вполне не покидали меня, тотчас переросли в уверенность, и я обвинил его в содеянном. Он сделал полное и добровольное признание. Затем он умолял меня хранить его тайну ещё три дня, дабы дать его несчастному сообщнику возможность спасти свою преступную жизнь. Я уступил — как уступал всегда — его мольбам, и Джеймс немедля бросился в «Боевой петух», чтобы предупредить Хейза и снабдить его средствами к бегству. Отправиться туда днём я не мог, не вызвав пересудов, но едва пала ночь, поспешил повидать моего дорогого Артура. Я нашёл его целым и невредимым, но потрясённым сверх всякой меры тем страшным делом, свидетелем которого он стал. Верный своему обещанию и вопреки собственной воле, я согласился оставить его там на три дня под присмотром миссис Хейз, ибо было очевидно, что уведомить полицию о его местонахождении невозможно, не открыв ей заодно и имени убийцы, а я не видел, как этого убийцу можно покарать, не погубив моего несчастного Джеймса. Вы просили откровенности, мистер Холмс, и я поймал вас на слове, ибо рассказал вам теперь всё, без всякой попытки уклончивости или утайки. Будьте же и вы в свой черёд столь же откровенны со мною.

— Буду, — сказал Холмс. — Прежде всего, ваша светлость, я обязан сказать вам, что в глазах закона вы поставили себя в чрезвычайно опасное положение. Вы попустительствовали тяжкому преступлению и способствовали побегу убийцы, ибо я не могу сомневаться, что все деньги, которые Джеймс Уайлдер взял, дабы помочь своему сообщнику скрыться, вышли из кошелька вашей светлости.

Герцог наклоном головы выразил согласие.

— Это и вправду весьма серьёзное дело. Ещё более преступным, по моему мнению, ваша светлость, представляется ваше отношение к младшему сыну. Вы оставляете его в этом вертепе на три дня.

— Под торжественные обещания…

— Чего стоят обещания подобных людей? У вас нет никакой поруки в том, что его вновь не похитят. В угоду вашему виновному старшему сыну вы подвергли ни в чём не повинного младшего неминуемой и ненужной опасности. Это был поступок совершенно непростительный.

Гордый владетель Холдернесса не привык, чтобы его так распекали в его собственном герцогском чертоге. Кровь прилила к его высокому лбу, но совесть заставила его молчать.

— Я помогу вам, но лишь при одном условии. Оно в том, чтобы вы позвонили лакею и позволили мне отдать такие распоряжения, какие я сочту нужным.

Не проронив ни слова, герцог нажал кнопку электрического звонка. Вошёл слуга.

— Вам будет отрадно услышать, — сказал Холмс, — что ваш юный господин найден. Герцог желает, чтобы карета немедля отправилась в трактир «Боевой петух» и привезла лорда Солтайра домой.

— Теперь, — сказал Холмс, когда возликовавший лакей удалился, — обеспечив будущее, мы можем позволить себе быть снисходительнее к прошлому. Я не занимаю официального положения, и нет причины — покуда торжествует правосудие — раскрывать всё, что мне известно. Что до Хейза, я умолчу о нём. Его ждёт виселица, и я ничем не стал бы спасать его от неё. Не берусь предугадать, что он выболтает, но не сомневаюсь, что ваша светлость сумеете внушить ему, что молчание в его же интересах. С точки зрения полиции он похитил мальчика ради выкупа. Если они сами не докопаются до истины, я не вижу причины, отчего мне следовало бы подсказывать им более широкий взгляд на дело. Однако я предостерегу вашу светлость, что дальнейшее присутствие мистера Джеймса Уайлдера под вашим кровом не может привести ни к чему, кроме несчастья.

— Я понимаю это, мистер Холмс, и уже решено, что он покинет меня навсегда и отправится искать счастья в Австралию.

— В таком случае, ваша светлость, коль скоро вы сами заявили, что всё несчастье вашей супружеской жизни было вызвано его присутствием, я осмелюсь предложить, чтобы вы, насколько это в ваших силах, загладили вину перед герцогиней и постарались возобновить те отношения, что были столь злосчастно прерваны.

— Это тоже улажено, мистер Холмс. Я написал герцогине сегодня утром.

— В таком случае, — сказал Холмс, поднимаясь, — я полагаю, что мы с моим другом можем поздравить себя с несколькими весьма отрадными плодами нашего маленького визита на север. Есть ещё одна незначительная подробность, на которую мне хотелось бы пролить свет. Этот молодчик Хейз подковал своих лошадей подковами, подделывавшими коровьи следы. Не от мистера ли Уайлдера научился он столь необыкновенной уловке?

Герцог на мгновение застыл в раздумье, и на лице его изобразилось крайнее изумление. Затем он отворил дверь и провёл нас в просторную комнату, обставленную наподобие музея. Он подошёл к стеклянной витрине в углу и указал на надпись.

«Эти подковы, — гласила она, — были выкопаны во рву Холдернесс-холла. Они предназначены для лошадей, но снизу им придана форма раздвоенного железного копыта, дабы сбивать преследователей со следа. Полагают, что они принадлежали кому-то из баронов-разбойников Холдернесса в Средние века».

Холмс открыл витрину и, послюнив палец, провёл им по подкове. На коже остался тонкий налёт свежей грязи.

— Благодарю вас, — сказал он, водворяя стекло на место. — Это второй по занимательности предмет из всех, что я видел на севере.

— А первый?

Холмс сложил свой чек и бережно вложил его в записную книжку.

— Я человек небогатый, — сказал он, ласково погладив его, и упрятал в глубину внутреннего кармана.