Chapter 8 of 117

Глава 8. Замок Иф

Проходя через переднюю, комиссар полиции сделал знак двум жандармам, и те встали по обе стороны от Дантеса — один справа, другой слева. Отворилась дверь, ведущая во Дворец правосудия, и они двинулись длинной чередой мрачных коридоров, один вид которых мог заставить содрогнуться даже самого храброго. Дворец правосудия сообщался с тюрьмой — угрюмым зданием, чьи зарешеченные окна глядят на башню с часами Аккуль. После бесчисленных поворотов Дантес увидел дверь с железным окошком. Комиссар взял железный молоток и трижды ударил, и каждый удар отдавался в сердце Дантеса. Дверь отворилась, двое жандармов тихонько подтолкнули его вперед, и дверь с гулким стуком захлопнулась за ним. Воздух, которым он теперь дышал, был уже не чист, а густ и зловонен, — он был в тюрьме.

Его отвели в довольно опрятную камеру, но с решетками и засовами, и потому вид ее не слишком его встревожил; к тому же слова Вильфора, который, казалось, принял в нем такое живое участие, все еще звучали в его ушах, как обещание свободы. Было четыре часа, когда Дантеса поместили в эту камеру. Как мы уже говорили, это было первое марта, и вскоре узник погрузился во тьму. Мрак обострил его слух; при малейшем шорохе он вскакивал и бросался к двери, уверенный, что его сейчас освободят, но звук замирал, и Дантес снова опускался на прежнее место. Наконец, около десяти часов, когда Дантес уже начал отчаиваться, в коридоре послышались шаги, в замке повернулся ключ, заскрипели засовы, тяжелая дубовая дверь распахнулась, и поток света от двух факелов залил помещение.

При свете факелов Дантес увидел блестящие сабли и карабины четырех жандармов. Он было шагнул вперед, но остановился при виде такого проявления силы.

— Вы пришли за мной? — спросил он.

— Да, — ответил один из жандармов.

— По приказу помощника прокурора?

— Полагаю, что так.

Уверенность, что они присланы господином де Вильфором, рассеяла все опасения Дантеса; он спокойно вышел вперед и встал в середине конвоя. У дверей ждала карета, кучер сидел на козлах, а рядом с ним — полицейский чиновник.

— Эта карета для меня? — спросил Дантес.

— Для вас, — ответил жандарм.

Дантес хотел было заговорить; но, чувствуя, что его подталкивают вперед, и не имея ни силы, ни намерения сопротивляться, он поднялся по ступенькам и в мгновение ока очутился внутри, между двумя жандармами; двое других сели напротив, и карета тяжело покатила по мостовой.

Узник взглянул на окна — они были зарешечены; он лишь сменил одну тюрьму на другую, которая везла его неведомо куда. Однако сквозь решетку Дантес разглядел, что они проезжают по улице Кессери, а затем по улицам Сен-Лоран и Тарамис к набережной. Вскоре он увидел огни Консиньи.

Карета остановилась, чиновник сошел, приблизился к караульне, оттуда вышло с десяток солдат и выстроилось в ряд; при свете фонарей на набережной Дантес видел, как поблескивают их ружья.

«Неужели вся эта сила вызвана из-за меня?» — подумал он.

Чиновник отпер дверцу, которая была заперта на ключ, и, не проронив ни слова, ответил на вопрос Дантеса; ибо тот увидел, что между рядами солдат образован проход от кареты к пристани. Двое жандармов, сидевших напротив, сошли первыми, затем ему приказали выйти, и жандармы по обе стороны от него последовали за ним. Они направились к лодке, которую таможенник удерживал за цепь у самой набережной.

Солдаты глядели на Дантеса с тупым любопытством. В одно мгновение его усадили на корму лодки, между жандармами, а чиновник встал на носу; толчок отогнал лодку от берега, и четверо дюжих гребцов быстро погнали ее к Пилону. По окрику из лодки цепь, замыкающая вход в порт, была опущена, и через секунду они, как понял Дантес, оказались во Фриуле, за пределами внутренней гавани.

Первым чувством узника была радость оттого, что он снова дышит чистым воздухом, — ибо воздух есть свобода; но вскоре он вздохнул, ибо проплывал мимо «Резерва», где еще нынче утром был так счастлив, а теперь из распахнутых окон доносился смех и веселье бала. Дантес сложил руки, поднял глаза к небу и стал горячо молиться.

Лодка продолжала свой путь. Они миновали Мертвую Голову, шли теперь мимо бухты Фаро и готовились обогнуть батарею. Этот маневр был непонятен Дантесу.

— Куда вы меня везете? — спросил он.

— Скоро узнаете.

— Но все же...

— Нам запрещено давать вам какие-либо объяснения.

Дантес, приученный к дисциплине, понимал, что нет ничего нелепее, чем расспрашивать подчиненных, которым запрещено отвечать; и он умолк.

Самые смутные и невероятные мысли проносились в его голове. Лодка, в которой они плыли, не могла совершить долгого перехода; за пределами гавани не стояло на якоре ни единого судна; он подумал, что, быть может, его собираются высадить на каком-нибудь дальнем мысу. Его не связали и даже не пытались надеть на него наручники; это казалось добрым предзнаменованием. К тому же разве помощник прокурора, который был так добр к нему, не сказал ему, что, если только он не произнесет страшного имени Нуартье, ему нечего бояться? Разве Вильфор не уничтожил в его присутствии роковое письмо, единственную улику против него?

Он молча ждал, силясь пронзить взглядом тьму.

Они оставили справа остров Ратонно, где стоял маяк, и находились теперь напротив мыса Каталанцев. Узнику почудилось, будто он различает на берегу женскую фигуру, ибо там жила Мерседес. Как же это предчувствие не подсказало Мерседес, что ее возлюбленный в трехстах шагах от нее?

Виден был лишь один огонек; и Дантес понял, что он исходит из комнаты Мерседес. Мерседес была единственной, кто бодрствовал во всем поселке. Громкий крик долетел бы до нее. Но гордость удержала его, и он не крикнул. Что подумали бы стражи, услышав, как он вопит, точно безумец?

Он молчал, устремив взгляд на огонек; лодка шла вперед, но узник думал лишь о Мерседес. Возвышение земли заслонило огонек. Дантес обернулся и увидел, что они вышли в открытое море. Пока он был погружен в раздумья, гребцы убрали весла и подняли парус; лодка теперь шла под ветром.

Несмотря на все свое нежелание обращаться к стражам, Дантес повернулся к ближайшему жандарму и, взяв его за руку, сказал:

— Товарищ, заклинаю вас, как христианина и солдата, скажите мне, куда мы плывем. Я капитан Дантес, верный француз, хоть меня и обвиняют в измене; скажите, куда вы меня везете, и я клянусь честью, что покорюсь своей участи.

Жандарм нерешительно взглянул на своего товарища, и тот в ответ сделал знак, означавший: «Не вижу большой беды в том, чтобы сказать ему теперь», и жандарм ответил:

— Вы уроженец Марселя, вы моряк — и не знаете, куда мы плывем?

— Клянусь честью, не имею понятия.

— И вы совсем ничего не подозреваете?

— Ровно ничего.

— Это невозможно.

— Клянусь вам, это правда. Скажите же, умоляю вас.

— Но мой приказ...

— Ваш приказ не запрещает вам сказать мне то, что я все равно узнаю через десять минут, через полчаса или через час. Вы же видите, я не могу бежать, даже если бы захотел.

— Разве что вы слепы или ни разу не выходили из гавани — тогда вы не можете не знать.

— Не знаю.

— Оглянитесь тогда.

Дантес встал и посмотрел вперед и увидел, как в сотне шагов от него поднимается черная, хмурая скала, на которой высится замок Иф. Эта угрюмая крепость, вот уже более трехсот лет питающая столько диких легенд, показалась Дантесу эшафотом для преступника.

— Замок Иф? — вскричал он. — Зачем мы туда плывем?

Жандарм усмехнулся.

— Не для того же, чтобы меня там заточить, — сказал Дантес. — Туда сажают только политических преступников. Я не совершил никакого преступления. Есть ли в замке Иф следователи или судьи?

— Там есть только, — сказал жандарм, — комендант, гарнизон, тюремщики да добрые толстые стены. Полно, полно, не глядите так изумленно, а то я подумаю, что вы в благодарность за мое добродушие насмехаетесь надо мной.

Дантес сжал руку жандарма так, словно хотел раздавить ее.

— Стало быть, вы полагаете, — сказал он, — что меня везут в замок Иф, чтобы там заточить?

— Вероятно; но нет нужды сжимать так сильно.

— Без всякого следствия, без всяких формальностей?

— Все формальности соблюдены; следствие уже произведено.

— И это несмотря на обещания господина де Вильфора?

— Не знаю, что вам обещал господин де Вильфор, — сказал жандарм, — но знаю, что мы везем вас в замок Иф. Да что вы делаете? На помощь, товарищи, на помощь!

Быстрым движением, которое приметил наметанный глаз жандарма, Дантес рванулся вперед, чтобы броситься в море; но четыре сильные руки схватили его, едва ноги его оторвались от дна лодки. Он упал назад, изрыгая проклятия от ярости.

— Славно! — сказал жандарм, придавив коленом ему грудь. — Вот как вы держите слово моряка! Верь после этого сладкоречивым господам! Слушай, приятель, я нарушил первый приказ, но второго не нарушу; и если ты шевельнешься, я вышибу тебе мозги.

И он наставил свой карабин на Дантеса, который почувствовал дуло у виска.

На миг ему пришла мысль вступить в борьбу и разом покончить с нежданной бедой, что обрушилась на него. Но он вспомнил обещание господина де Вильфора; к тому же смерть в лодке от руки жандарма казалась слишком страшной. Он остался недвижим, но скрежетал зубами и в бешенстве ломал руки.

В эту минуту лодка с силой ткнулась в берег. Один из матросов спрыгнул на землю, канат заскрипел, пробегая сквозь блок, и Дантес догадался, что путешествие окончено и что они причаливают.

Его стражи, схватив его за руки и за ворот, заставили его подняться и потащили к ступеням, ведущим к воротам крепости, а полицейский чиновник с ружьем, на котором был примкнут штык, шел следом.

Дантес не сопротивлялся; он был как во сне; он видел солдат, выстроенных на насыпи; он смутно сознавал, что поднимается по ступеням; он чувствовал, что проходит в какую-то дверь и что дверь затворяется за ним; но все это неясно, словно сквозь туман. Он даже не видел моря — этой грозной преграды свободе, на которую узники глядят с безнадежным отчаянием.

Они остановились на минуту, и он попытался собраться с мыслями. Он осмотрелся; он был во дворе, окруженном высокими стенами; он слышал мерную поступь часовых, и, когда они проходили перед светом, он видел, как поблескивают стволы их ружей.

Они прождали более десяти минут. Уверившись, что Дантес не убежит, жандармы отпустили его. Они, казалось, ждали приказаний. Приказание пришло.

— Где узник? — произнес чей-то голос.

— Здесь, — ответили жандармы.

— Пусть следует за мной; я отведу его в камеру.

— Ступай! — сказали жандармы, толкнув Дантеса вперед.

Узник пошел за своим провожатым, который повел его в помещение, почти подземное, где голые, сочащиеся сыростью стены, казалось, были пропитаны слезами; лампа, поставленная на табурет, скудно освещала камеру и явила Дантесу черты его провожатого — младшего тюремщика, дурно одетого и угрюмого на вид.

— Вот ваша комната на нынешнюю ночь, — сказал он. — Уже поздно, и комендант спит. Завтра, может статься, он вас переведет. А пока тут есть хлеб, вода и свежая солома; вот и все, чего может желать узник. Доброй ночи.

И прежде чем Дантес успел раскрыть рот, прежде чем он заметил, куда тюремщик поставил хлеб и воду, прежде чем он взглянул в угол, где лежала солома, тюремщик исчез, унося с собой лампу и затворив дверь, оставив запечатленным в сознании узника тусклый отблеск сочащихся стен его темницы.

Дантес остался один во тьме и безмолвии — холодный, как тени, дыхание которых он ощущал на своем пылающем лбу. С первыми проблесками зари тюремщик вернулся, с приказом оставить Дантеса там, где он был. Он застал узника в том же положении, словно прикованного к месту, с опухшими от слез глазами. Он провел ночь стоя, без сна. Тюремщик подошел; Дантес, казалось, не замечал его. Он тронул его за плечо. Эдмон вздрогнул.

— Вы не спали? — спросил тюремщик.

— Не знаю, — ответил Дантес. Тюремщик воззрился на него.

— Вы голодны? — продолжал он.

— Не знаю.

— Вы чего-нибудь хотите?

— Я хочу видеть коменданта.

Тюремщик пожал плечами и вышел из камеры.

Дантес проводил его глазами и протянул руки к отворенной двери; но дверь затворилась. Тогда все его чувства прорвались наружу; он бросился наземь, горько рыдая и спрашивая себя, какое преступление он совершил, что его так карают.

Так прошел день; он едва притронулся к пище, а все ходил и ходил по камере кругами, точно дикий зверь в клетке. Одна мысль в особенности мучила его: а именно, что во время пути сюда он сидел так неподвижно, тогда как мог бы раз десять броситься в море и, благодаря своему искусству плавать, которым он славился, достигнуть берега, укрыться до прибытия генуэзского или испанского судна, бежать в Испанию или Италию, куда Мерседес и отец могли бы приехать к нему. Он не тревожился о том, как будет жить, — хорошим морякам везде рады. Он говорил по-итальянски, как тосканец, и по-испански, как кастилец; он был бы свободен и счастлив с Мерседес и отцом, тогда как теперь он заточен в замке Иф, в этой неприступной крепости, не ведая о грядущей судьбе своего отца и Мерседес; и все это оттого, что он доверился обещанию Вильфора. Мысль эта сводила с ума, и Дантес в бешенстве бросился на солому. На следующее утро в тот же час тюремщик пришел снова.

— Ну что, — сказал тюремщик, — вы образумились сегодня?

Дантес не ответил.

— Полно, ободритесь; могу ли я что-нибудь для вас сделать?

— Я хочу видеть коменданта.

— Я уже сказал вам, что это невозможно.

— Отчего же?

— Оттого что это противно тюремным правилам, и узникам даже просить об этом не дозволено.

— Что же дозволено?

— Стол получше, если вы за него заплатите, книги и позволение прогуливаться.

— Мне не нужны книги, я доволен своей пищей и не желаю прогуливаться; но я хочу видеть коменданта.

— Если вы будете докучать мне, повторяя одно и то же, я больше не стану приносить вам есть.

— Что ж, — сказал Эдмон, — если не будете, я умру с голоду — вот и все.

Тюремщик понял по его тону, что он рад был бы умереть; а так как каждый узник приносит своему тюремщику десять су в день, тот ответил более мягким голосом:

— То, о чем вы просите, невозможно; но если вы будете хорошо себя вести, вам позволят прогуливаться, и однажды вы встретите коменданта, а захочет ли он отвечать — это уж его дело.

— Но, — спросил Дантес, — сколько мне придется ждать?

— Ах, месяц... полгода... год.

— Это слишком долго. Я хочу видеть его тотчас.

— Ах, — сказал тюремщик, — не терзайте себя вечно тем, что невозможно, не то через две недели вы сойдете с ума.

— Вы так думаете?

— Да; у нас тут есть тому пример; это оттого, что все предлагал коменданту миллион франков за свою свободу, помешался один аббат, что сидел в этой камере до вас.

— Давно ли он ее покинул?

— Года два назад.

— Так его освободили?

— Нет; его посадили в подземелье.

— Послушайте! — сказал Дантес. — Я не аббат, я не безумец; быть может, я и стану им, но пока, к несчастью, я в здравом уме. Я предложу вам другое.

— Что же?

— Я не предлагаю вам миллиона, потому что у меня его нет; но я дам вам сто экю, если в первый же раз, как вы поедете в Марсель, вы разыщете девушку по имени Мерседес в Каталанах и передадите ей от меня две строчки.

— Если я их возьму и меня поймают, я лишусь места, которое стоит две тысячи франков в год; так что я был бы изрядным глупцом, если бы пошел на такой риск ради трехсот.

— Что ж, — сказал Дантес, — попомните вот что: если вы откажетесь хотя бы сообщить Мерседес, что я здесь, я однажды спрячусь за дверью и, когда вы войдете, размозжу вам голову этим табуретом.

— Угрозы! — воскликнул тюремщик, отступая и становясь в оборонительную позу. — Вы положительно сходите с ума. Аббат начал так же, как вы, и через три дня вы будете как он, безумны настолько, что впору связывать; но, по счастью, у нас тут есть подземелья.

Дантес завертел табуретом над головой.

— Хорошо, хорошо, — сказал тюремщик, — хорошо, раз уж вы так хотите. Я сообщу коменданту.

— Вот и прекрасно, — ответил Дантес, опуская табурет и садясь на него, словно и впрямь помешался. Тюремщик вышел и через минуту вернулся с капралом и четырьмя солдатами.

— По приказу коменданта, — сказал он, — отведите узника ярусом ниже.

— В подземелье, стало быть, — сказал капрал.

— Да; надо посадить безумца к безумцам.

Солдаты схватили Дантеса, и он безропотно последовал за ними.

Он спустился на пятнадцать ступеней, дверь подземелья отворилась, и его втолкнули внутрь. Дверь затворилась, и Дантес пошел вперед с вытянутыми руками, пока не коснулся стены; тогда он сел в углу и сидел, покуда глаза его не привыкли к темноте. Тюремщик был прав; Дантесу немногого недоставало до полного безумия.