Chapter 7 of 117

Глава 7. Допрос

Едва Вильфор покинул гостиную, как принял на себя строгий вид человека, в чьих руках находятся весы жизни и смерти. Однако, несмотря на благородство черт его лица, повиновением которых он, точно завершённый актёр, тщательно овладел перед зеркалом, ему было отнюдь не легко напустить на себя судейскую суровость. За исключением воспоминания о том политическом пути, что избрал его отец и который, если бы Вильфор не действовал с величайшей осмотрительностью, мог помешать его собственной карьере, Жерар де Вильфор был счастлив, как только может быть счастлив человек. Уже богатый, он занимал высокий служебный пост, хотя ему было всего двадцать семь лет. Он готовился жениться на юной и очаровательной женщине, которую любил не страстно, но рассудительно, как и подобает помощнику королевского прокурора; и, помимо её личных прелестей, весьма немалых, семья мадемуазель де Сен-Меран обладала значительным политическим влиянием, которое, разумеется, употребила бы в его пользу. Приданое его невесты составляло пятьдесят тысяч экю, а сверх того он мог рассчитывать, что по смерти её отца состояние возрастёт до полумиллиона. Все эти соображения, естественно, наполняли Вильфора столь совершенным блаженством, что рассудок его буквально слепнул, созерцая грядущее.

У дверей он встретил комиссара полиции, ожидавшего его. При виде этого чиновника Вильфор вернулся с третьего неба на землю; он придал лицу должное выражение, как мы уже описали, и сказал:

— Я прочёл письмо, сударь, и вы поступили правильно, арестовав этого человека; теперь сообщите мне, что вам удалось узнать о нём и о заговоре.

— О заговоре нам покамест ничего не известно, сударь; все найденные бумаги опечатаны и сложены на вашем столе. Сам арестованный именуется Эдмоном Дантесом, он помощник капитана на трёхмачтовом судне «Фараон», торгующем хлопком с Александрией и Смирной и принадлежащем торговому дому «Моррель и сын» в Марселе.

— Прежде чем поступить на торговую службу, служил ли он когда-нибудь во флоте?

— О нет, сударь, он ещё очень молод.

— Сколько ему лет?

— Девятнадцать или, самое большее, двадцать.

В эту самую минуту, когда Вильфор дошёл до угла улицы Консейль, к нему приблизился человек, как будто поджидавший его; это был господин Моррель.

— Ах, господин де Вильфор! — воскликнул он. — Как я рад вас видеть. Кто-то из ваших людей совершил престранную ошибку — они только что арестовали Эдмона Дантеса, помощника капитана моего судна.

— Мне это известно, сударь, — отвечал Вильфор, — и я как раз собираюсь его допросить.

— О, — сказал Моррель, увлечённый своей дружеской привязанностью, — вы его не знаете, а я знаю. Это достойнейшее, честнейшее создание на свете, и я осмелюсь сказать, что нет лучшего моряка во всей торговой службе. О господин де Вильфор, умоляю вас о снисхождении к нему.

Вильфор, как мы уже видели, принадлежал к аристократической партии Марселя, Моррель же — к партии простонародья; первый был роялистом, второго подозревали в бонапартизме. Вильфор презрительно взглянул на Морреля и холодно ответил:

— Вам ведь известно, сударь, что человек может быть достойным и честным в частной жизни, лучшим моряком в торговой службе — и притом, в политическом смысле, великим преступником. Не правда ли?

Прокурор особо подчеркнул эти слова, словно желая отнести их к самому судовладельцу, а взгляд его как будто проникал в самое сердце того, кто, заступаясь за другого, сам нуждался в снисхождении. Моррель покраснел, ибо совесть его насчёт политики была не вполне чиста; к тому же то, что рассказал ему Дантес о своей встрече с обер-маршалом и о словах, сказанных ему императором, немало его смущало. Тем не менее он ответил тоном глубокого участия:

— Заклинаю вас, господин де Вильфор, будьте, как всегда, добры и справедливы и поскорее верните его нам. — Это «верните нам» отозвалось в ушах помощника прокурора чем-то революционным.

— Ба, ба, — пробормотал он, — уж не член ли этот Дантес какого-нибудь общества карбонариев, коли покровитель его прибегает к множественному числу? Помнится, его ведь арестовали в кабачке, в обществе целого множества других. — Затем прибавил: — Сударь, будьте покойны: я исполню свой долг беспристрастно, и, если он невиновен, вы не напрасно обратились ко мне; если же он окажется виновным, то в нынешнее время безнаказанность подала бы опасный пример, и я обязан исполнить свой долг.

Дойдя теперь до дверей собственного дома, примыкавшего к Дворцу правосудия, он вошёл, холодно поклонившись судовладельцу, который стоял, словно окаменев, на том самом месте, где его оставил Вильфор. Передняя была полна полицейских агентов и жандармов, среди которых, под неусыпным надзором, но спокойный и улыбающийся, стоял арестант. Вильфор пересёк переднюю, искоса взглянул на Дантеса и, приняв из рук жандарма протянутый ему пакет, скрылся, промолвив:

— Введите арестованного.

Как ни быстр был взгляд Вильфора, он всё же успел составить представление о человеке, которого ему предстояло допрашивать. Он угадал ум в высоком лбу, отвагу в тёмных глазах и сдвинутых бровях, прямодушие в полных губах, приоткрывавших ряд жемчужных зубов. Первое впечатление Вильфора было благоприятным; но его столько раз предостерегали не доверять первым порывам, что он применил это правило и к впечатлению, забыв о разнице между этими двумя понятиями. Итак, он подавил зарождавшееся в нём чувство сострадания, придал лицу должное выражение и сел, мрачный и угрюмый, за свой стол. Мгновение спустя вошёл Дантес. Он был бледен, но спокоен и собран; поклонившись судье с непринуждённой учтивостью, он огляделся в поисках стула, словно находился в гостиной господина Морреля. И тут-то он впервые встретил взгляд Вильфора — тот особый взгляд судейского чиновника, который, как будто читая мысли других, ничем не выдаёт своих собственных.

— Кто вы и что вы такое? — спросил Вильфор, перебирая груду бумаг со сведениями об арестанте, которую полицейский агент вручил ему при входе и которая за какой-нибудь час уже разрослась до внушительных размеров благодаря продажному сыску, чьей жертвой неизменно становится «обвиняемый».

— Меня зовут Эдмон Дантес, — спокойно отвечал молодой человек, — я помощник капитана на «Фараоне», принадлежащем господам Моррелю и сыну.

— Ваш возраст? — продолжал Вильфор.

— Девятнадцать лет, — отвечал Дантес.

— Что вы делали в тот миг, когда вас арестовали?

— Я справлял свою свадьбу, сударь, — сказал молодой человек, и голос его слегка дрогнул, так велик был разлад между тем счастливым мгновением и тягостной церемонией, которой он теперь подвергался; так велика была разница между мрачным обликом господина де Вильфора и сияющим лицом Мерседес.

— Вы справляли свою свадьбу? — переспросил помощник прокурора, невольно вздрогнув.

— Да, сударь; я вот-вот женюсь на девушке, которую люблю уже три года. — Вильфор, как ни был он бесстрастен, был поражён этим совпадением; и дрогнувший голос Дантеса, застигнутого посреди его счастья, задел сочувственную струну в его собственной груди — он ведь и сам был на пороге женитьбы, и вот его призвали от собственного счастья, чтобы разрушить чужое. «Это философическое размышление, — подумал он, — произведёт большое впечатление у господина де Сен-Мерана»; и, покамест Дантес ожидал новых вопросов, он мысленно выстраивал ту антитезу, посредством которой ораторы нередко создают себе славу красноречивых. Отделав эту речь, Вильфор обратился к Дантесу.

— Продолжайте, сударь, — сказал он.

— Что вам угодно, чтобы я сказал?

— Сообщите всё, что в ваших силах.

— Скажите, о чём именно вы желаете узнать, и я расскажу всё, что мне известно; только, — прибавил он с улыбкой, — предупреждаю: мне известно весьма немногое.

— Служили ли вы под началом узурпатора?

— Меня как раз собирались зачислить в королевский флот, когда он пал.

— Поговаривают, что ваши политические взгляды весьма крайние, — сказал Вильфор, который ничего подобного не слыхал, но был не прочь высказать это, словно обвинение.

— Мои политические взгляды! — отвечал Дантес. — Увы, сударь, у меня никогда не было никаких взглядов. Мне едва девятнадцать; я ничего не знаю; мне не суждено играть никакой роли. Если я получу желанное мне место, то буду обязан этим господину Моррелю. Итак, все мои взгляды — не скажу общественные, но частные — сводятся к трём чувствам: я люблю отца, я уважаю господина Морреля и я боготворю Мерседес. Вот, сударь, всё, что я могу вам сказать, и вы видите, сколь это неинтересно. — Пока Дантес говорил, Вильфор всматривался в его чистосердечное, открытое лицо и вспоминал слова Рене, которая, не ведая, кто виновник, умоляла его о снисхождении к нему. При всём своём знании преступлений и преступников помощник прокурора с каждым словом молодого человека всё более убеждался в его невиновности. Этот юноша — ибо он был едва ли мужчиной, — простой, естественный, красноречивый тем красноречием сердца, какого никогда не сыщешь, когда ищешь его нарочно; исполненный любви ко всем, ибо был счастлив, а счастье делает добрыми даже злых, — простирал свою приязнь даже на своего судью, вопреки суровому взгляду и строгому тону Вильфора. Дантес, казалось, был полон доброты.

— Чёрт возьми! — сказал про себя Вильфор. — Славный малый. Надеюсь, я без труда снищу расположение Рене, исполнив первое повеление, которое она мне дала. По меньшей мере это будет пожатие руки на людях и сладкий поцелуй наедине. — Полный этой мысли, Вильфор так просиял лицом, что, когда он обернулся к Дантесу, тот, следивший за переменою в его чертах, тоже улыбался.

— Сударь, — сказал Вильфор, — есть ли у вас враги, по крайней мере из тех, что вам известны?

— У меня враги? — отвечал Дантес. — Моё положение недостаточно высоко для этого. Что до нрава моего, то он, пожалуй, несколько вспыльчив, но я старался его обуздывать. У меня в подчинении было человек десять-двенадцать матросов, и, если вы их расспросите, они скажут вам, что любят и уважают меня — не как отца, ибо я слишком молод, но как старшего брата.

— Однако вы могли возбудить зависть. Вы вот-вот станете капитаном в девятнадцать лет — высокий пост; вы вот-вот женитесь на хорошенькой девушке, которая вас любит; и эти две удачи могли пробудить чью-нибудь зависть.

— Вы правы; вы знаете людей лучше меня, и, признаюсь, возможно, оно и так; но, если подобные люди есть среди моих знакомых, я предпочитаю о том не ведать, ибо тогда мне пришлось бы их возненавидеть.

— Вы неправы; следует всегда стремиться видеть ясно всё вокруг себя. Вы, как мне кажется, достойный молодой человек; я отступлю от строгой буквы моего долга, чтобы помочь вам отыскать сочинителя этого доноса. Вот бумага; знаком ли вам этот почерк? — С этими словами Вильфор вынул из кармана письмо и протянул его Дантесу. Дантес прочёл его. Тень пробежала по его челу, когда он сказал:

— Нет, сударь, почерк мне незнаком, хотя написано довольно разборчиво. Кто бы это ни был, пишет он хорошо. Мне выпало большое счастье, — прибавил он, с благодарностью взглянув на Вильфора, — что меня допрашивает такой человек, как вы; ибо этот завистник — настоящий враг. — И по стремительному взгляду, что метнули глаза молодого человека, Вильфор понял, сколько силы таится под этой кротостью.

— Теперь, — сказал помощник прокурора, — ответьте мне откровенно, не как арестант судье, но как человек человеку, который принимает в нём участие: сколько правды в обвинении, содержащемся в этом безымянном письме? — И Вильфор с презрением бросил на стол письмо, которое Дантес только что ему вернул.

— Ни на грош. Я расскажу вам, как было на деле. Клянусь честью моряка, любовью моей к Мерседес, жизнью отца моего…

— Говорите, сударь, — сказал Вильфор. А про себя: «Если бы Рене могла меня видеть, она, надеюсь, осталась бы довольна и не называла бы меня больше отрубателем голов».

— Так вот, когда мы отплыли из Неаполя, капитана Леклера сразила горячка. Так как на борту у нас не было лекаря, а он до того спешил на Эльбу, что не желал заходить ни в один другой порт, болезнь его усилилась настолько, что к исходу третьего дня, чувствуя приближение смерти, он подозвал меня к себе. «Дорогой мой Дантес, — сказал он, — поклянитесь исполнить то, что я вам сейчас скажу, ибо это дело величайшей важности».

«Клянусь, капитан», — отвечал я.

«Так вот, поскольку после моей смерти командование, как к помощнику, переходит к вам, примите его, держите курс на остров Эльба, высадитесь в Порто-Феррайо, спросите обер-маршала, отдайте ему это письмо — быть может, вам вручат другое письмо и возложат на вас поручение. Вы исполните то, что надлежало сделать мне, и вам достанутся вся честь и вся выгода».

«Я исполню это, капитан; но, быть может, меня не так легко допустят к обер-маршалу, как вы полагаете?»

«Вот перстень, который откроет вам доступ к нему и устранит всякое затруднение», — сказал капитан. С этими словами он подал мне перстень. И вовремя — два часа спустя он впал в бред; на следующий день он умер.

— И что же вы сделали тогда?

— То, что мне надлежало сделать и что сделал бы всякий на моём месте. Последняя воля умирающего повсюду священна; но для моряка последняя воля начальника — приказ. Я взял курс на остров Эльба и прибыл туда на следующий день; я велел всем оставаться на борту, а сам сошёл на берег один. Как я и ожидал, мне не сразу удалось получить доступ к обер-маршалу; но я послал ему перстень, полученный от капитана, и меня тотчас же приняли. Он расспросил меня о смерти капитана Леклера и, как тот и предсказывал, вручил мне письмо, которое я должен был доставить одному человеку в Париже. Я взялся за это, потому что так велел мне мой капитан. Я высадился здесь, привёл в порядок дела корабля и поспешил к своей невесте, которую нашёл ещё прекраснее, чем прежде. Благодаря господину Моррелю все формальности были улажены; словом, я был, как я вам уже сказал, на своём свадебном пиру и через час стал бы женатым человеком, а завтра собирался отправиться в Париж, если бы меня не арестовали по этому обвинению, которое, как вы теперь видите не хуже меня, несправедливо.

— Да, — сказал Вильфор, — мне кажется, это правда. Если вы и виновны, то лишь в неосторожности, да и эта неосторожность была лишь исполнением приказа вашего капитана. Отдайте мне письмо, привезённое вами с острова Эльба, дайте слово явиться по первому требованию — и ступайте к своим друзьям.

— Так я свободен, сударь? — радостно воскликнул Дантес.

— Да; но прежде отдайте мне это письмо.

— Оно уже у вас, ибо его отобрали у меня вместе с другими бумагами, которые я вижу в этой связке.

— Погодите минуту, — сказал помощник прокурора, когда Дантес уже взялся за шляпу и перчатки. — Кому оно адресовано?

— Господину Нуартье, улица Кок-Эрон, Париж.

Если бы молния ударила посреди комнаты, Вильфор не был бы поражён сильнее. Он рухнул в кресло и, торопливо перебирая связку, вытащил роковое письмо, на которое взглянул с выражением ужаса.

— Господину Нуартье, улица Кок-Эрон, номер тринадцать, — пробормотал он, бледнея всё сильнее.

— Да, — сказал Дантес, — вы его знаете?

— Нет, — ответил Вильфор, — верный слуга короля не знается с заговорщиками.

— Так это заговор? — спросил Дантес, который, только что уверовав в свою свободу, теперь ощутил десятикратный страх. — Но я ведь уже сказал вам, сударь, что мне было совершенно неведомо содержание письма.

— Да; но вы знали имя того, кому оно было адресовано, — сказал Вильфор.

— Мне пришлось прочесть адрес, чтобы знать, кому его вручить.

— Показывали ли вы это письмо кому-нибудь? — спросил Вильфор, бледнея ещё больше.

— Никому, клянусь честью.

— Никто не знает, что вы везёте письмо с острова Эльба, адресованное господину Нуартье?

— Никто, кроме того, кто мне его вручил.

— И это уже слишком, слишком много, — прошептал Вильфор.

Чело Вильфора всё больше мрачнело, его побелевшие губы и стиснутые зубы наполняли Дантеса тревогой. Прочитав письмо, Вильфор закрыл лицо руками.

— О, — робко произнёс Дантес, — что с вами?

Вильфор ничего не ответил, но спустя несколько секунд поднял голову и снова перечитал письмо.

— И вы говорите, что вам неведомо содержание этого письма?

— Даю вам слово чести, сударь, — сказал Дантес. — Но что с вами? Вам дурно — не позвонить ли мне, чтобы позвать на помощь? Не кликнуть ли кого?

— Нет, — сказал Вильфор, торопливо вставая, — оставайтесь на месте. Здесь распоряжаюсь я, а не вы.

— Сударь, — с достоинством ответил Дантес, — я лишь хотел позвать помощь для вас.

— Мне ничего не нужно; это минутное недомогание. Думайте о себе; отвечайте мне.

Дантес ждал вопроса, но напрасно. Вильфор откинулся в кресле, провёл рукой по влажному от испарины лбу и в третий раз прочёл письмо.

«О, если он знает содержание этого письма, — думал он, — и если ему известно, что Нуартье — отец Вильфора, я погиб!» И он впился глазами в Эдмона, словно желая проникнуть в его мысли.

— О, в этом невозможно сомневаться, — вдруг воскликнул он.

— Ради всего святого! — вскричал несчастный юноша. — Если вы сомневаетесь во мне, спрашивайте; я отвечу вам.

Вильфор сделал над собой отчаянное усилие и голосом, которому старался придать твёрдость, произнёс:

— Сударь, — сказал он, — я более не в силах, как надеялся, немедленно вернуть вам свободу; прежде мне надлежит посоветоваться со следователем; а каковы мои собственные чувства к вам, вы уже знаете.

— О, сударь, — воскликнул Дантес, — вы были мне скорее другом, чем судьёй.

— Что ж, я вынужден задержать вас ещё на некоторое время, но постараюсь, чтобы оно было как можно короче. Главная улика против вас — это письмо, и вы видите…

Вильфор подошёл к камину, бросил письмо в огонь и подождал, пока оно не сгорело дотла.

— Вы видите, я его уничтожаю?

— О, — воскликнул Дантес, — вы сама доброта!

— Послушайте, — продолжал Вильфор, — теперь вы можете довериться мне после того, что я сделал.

— О, приказывайте, и я повинуюсь.

— Послушайте; это не приказ, а совет, который я вам даю.

— Говорите, и я последую вашему совету.

— Я задержу вас до вечера во Дворце правосудия. Если кто-нибудь другой станет вас допрашивать, говорите ему то же, что сказали мне, но ни словом не обмолвитесь об этом письме.

— Обещаю.

Казалось, теперь умолял Вильфор, а узник его успокаивал.

— Вы видите, — продолжал он, бросив взгляд на решётку камина, где обрывки сгоревшей бумаги трепетали в пламени, — письмо уничтожено; о его существовании знаем только вы да я; а потому, если вас станут допрашивать, отрицайте всякое знание о нём — отрицайте смело, и вы спасены.

— Будьте покойны; я буду всё отрицать.

— Это было единственное письмо, какое у вас было?

— Единственное.

— Поклянитесь.

— Клянусь.

Вильфор позвонил. Вошёл полицейский. Вильфор шепнул ему несколько слов на ухо, на которые тот ответил кивком головы.

— Ступайте за ним, — сказал Вильфор Дантесу.

Дантес поклонился Вильфору и вышел. Едва за ним затворилась дверь, как Вильфор, почти лишившись чувств, упал в кресло.

«Увы, увы! — прошептал он. — Если бы сам королевский прокурор был сейчас в Марселе, я был бы погублен. Это проклятое письмо разрушило бы все мои надежды. О отец, неужели твоё прошлое вечно будет становиться поперёк моих успехов?» Внезапно лицо его озарилось, улыбка тронула его сжатые губы, а помутневшие глаза замерли в раздумье.

«Так и есть, — сказал он, — и из этого письма, которое могло меня погубить, я сделаю своё счастье. Ну, а теперь — за дело». И, удостоверившись, что узник уведён, помощник прокурора поспешил к дому своей невесты.