Chapter 70 of 117

Глава 70. Бал

Стояли самые знойные дни июля, и вот в положенный срок настала та суббота, на которую был назначен бал у г-на де Морсера. Было десять часов вечера; ветви огромных деревьев в саду графского особняка резко вырисовывались на лазурном своде небес, усеянном золотыми звёздами, где, однако, ещё медлили последние летучие облака рассеявшейся грозы.

Из зал нижнего этажа доносились звуки музыки, вихрь вальса и галопа, а сквозь щели венецианских ставней пробивались яркие потоки света. В эту минуту в саду было лишь около десятка слуг, только что получивших от хозяйки распоряжение готовить ужин, ибо погожий вечер становился всё безоблачнее. До сих пор оставалось нерешённым, состоится ли ужин в столовой или под длинным шатром, раскинутым на лужайке, но прекрасное синее небо, усыпанное звёздами, разрешило вопрос в пользу лужайки.

Сады были освещены разноцветными фонариками по итальянскому обычаю, и, как водится в странах, где хорошо понимают роскошь стола — самую редкую из всех роскошей в её совершенном виде, — стол для ужина был уставлен восковыми свечами и цветами.

К тому времени, когда графиня де Морсер, отдав распоряжения, вернулась в залы, съезжалось уже немало гостей, привлечённых скорее очаровательным гостеприимством графини, нежели знатным положением графа; ибо благодаря тонкому вкусу Мерседес каждый мог быть уверен, что на её празднестве найдёт какую-нибудь выдумку, достойную описания, а то и подражания при случае.

Госпожа Данглар, которую события, нами рассказанные, повергли в глубокую тревогу, колебалась, ехать ли ей к госпоже де Морсер, как вдруг утром её карета случайно повстречалась с каретой Вильфора. Тот сделал знак, и, когда экипажи сблизились, сказал:

— Вы едете к госпоже де Морсер, не правда ли?

— Нет, — ответила г-жа Данглар, — я слишком нездорова.

— Вы напрасно, — многозначительно возразил Вильфор, — важно, чтобы вас там видели.

— Вы думаете? — спросила баронесса.

— Думаю.

— В таком случае я поеду.

И обе кареты покатили дальше, каждая в свою сторону. Итак, г-жа Данглар явилась не только прекрасная собой, но и сияющая великолепием; она вошла в одну дверь как раз тогда, когда Мерседес показалась в другой. Графиня подвела Альбера к г-же Данглар. Он приблизился, наговорил ей заслуженных комплиментов по поводу её туалета и предложил руку, чтобы проводить к креслу. Альбер огляделся вокруг.

— Вы ищете мою дочь? — с улыбкой сказала баронесса.

— Признаюсь, — ответил Альбер. — Неужели вы были столь жестоки, что не привезли её?

— Успокойтесь. Она встретила мадемуазель де Вильфор и взяла её под руку; глядите, они идут за нами, обе в белых платьях, одна с букетом камелий, другая с букетом незабудок. Но скажите мне…

— Что же вы хотите знать?

— Не будет ли сегодня здесь графа Монте Кристо?

— Семнадцатый! — ответил Альбер.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что граф, кажется, вошёл в моду, — с улыбкой отвечал виконт, — и что вы уже семнадцатая особа, задающая мне тот же вопрос. Граф в почёте; поздравляю его с этим.

— И вы всем отвечали так же, как мне?

— Ах, и в самом деле, я ведь не ответил вам; будьте покойны, у нас будет этот «лев»; мы принадлежим к числу избранных.

— Вы были вчера в Опере?

— Нет.

— А он там был.

— Вот как? И совершил ли этот эксцентричный человек какое-нибудь новое чудачество?

— Да разве он может обойтись без этого? Эльслер танцевала в «Хромом бесе»; греческая княжна была в восторге. После качучи он вдел великолепный перстень в стебель букета и бросил его прелестной танцовщице, которая в третьем акте, дабы почтить подарок, вышла на сцену с ним на пальце. А эта греческая княжна — будет ли она здесь?

— Нет, вы будете лишены этого удовольствия; её положение в доме графа не совсем понято.

— Постойте; оставьте меня здесь и ступайте побеседовать с госпожой де Вильфор, которая старается привлечь ваше внимание.

Альбер поклонился г-же Данглар и направился к г-же де Вильфор, чьи губы уже приоткрылись при его приближении.

— Держу пари, — сказал Альбер, прерывая её, — что я знаю, о чём вы собирались спросить.

— Так о чём же?

— Если я угадаю, вы признаетесь в этом?

— Да.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Вы хотели спросить меня, прибыл ли граф Монте Кристо или ожидается ли он.

— Вовсе нет. Не о нём я сейчас думаю. Я хотела спросить, нет ли у вас известий от господина Франца.

— Есть — со вчерашнего дня.

— Что он вам пишет?

— Что выезжает одновременно с письмом.

— Ну, а теперь — что же граф?

— Граф приедет, в этом вы можете быть уверены.

— А знаете ли вы, что у него есть и другое имя, кроме Монте Кристо?

— Нет, этого я не знал.

— Монте Кристо — название острова, а у него есть родовое имя.

— Я никогда его не слышал.

— Что ж, значит, я осведомлена лучше вас; его зовут Дзаккone.

— Возможно.

— Он мальтиец.

— И это тоже возможно.

— Сын судовладельца.

— Право, вам следовало бы рассказать всё это вслух, вы имели бы величайший успех.

— Он служил в Индии, открыл рудник в Фессалии и приезжает в Париж, чтобы устроить в Отейле лечение минеральными водами.

— Вот так так! — сказал Морсер. — Это и впрямь новость! Позволено ли мне будет её повторить?

— Да, но осторожно, сообщайте по одному, и не говорите, что это от меня.

— Отчего же?

— Оттого что это тайна, только что открытая.

— Кем?

— Полицией.

— Стало быть, эти сведения исходят…

— Со вчерашнего вечера, из дома префекта. Париж, вы понимаете, изумлён при виде столь необычайного великолепия, и полиция навела справки.

— Ну и ну! Недостаёт только арестовать графа как бродягу под тем предлогом, что он слишком богат.

— И право, это, без сомнения, случилось бы, не будь его бумаги столь безупречны.

— Бедный граф! И знает ли он, какой опасности подвергался?

— Полагаю, что нет.

— Тогда будет только милосердием предупредить его. Когда он приедет, я непременно это сделаю.

В эту минуту красивый молодой человек с блестящими глазами, чёрными волосами и лоснящимися усами почтительно поклонился г-же де Вильфор. Альбер протянул ему руку.

— Сударыня, — сказал Альбер, — позвольте представить вам господина Максимилиана Морреля, капитана спаги, одного из лучших и, главное, из храбрейших наших офицеров.

— Я уже имела удовольствие встречать этого господина в Отейле, в доме графа Монте Кристо, — ответила г-жа де Вильфор, отворачиваясь с подчёркнутой холодностью.

Этот ответ, а в особенности тон, каким он был произнесён, заморозил сердце бедного Морреля. Но его ожидала награда: обернувшись, он увидел близ двери прекрасное белокурое лицо, чьи большие голубые глаза без всякого явного выражения были устремлены на него, а букет незабудок медленно поднимался к её губам.

Приветствие было понято так хорошо, что Моррель с тем же выражением в глазах поднёс платок к своим устам; и эти две живые статуи, чьи сердца бились так бурно под их мраморным обликом, разделённые всей длиной залы, на мгновение забылись, вернее, забыли обо всём мире в созерцании друг друга. Они могли бы ещё долго оставаться погружёнными один в другого, и никто не заметил бы их отрешённости. Граф Монте Кристо только что вошёл.

Мы уже говорили, что было в графе нечто, повсюду, где бы он ни появлялся, привлекавшее к нему всеобщее внимание. Не фрак, безупречный по покрою, хотя простой и без всяких украшений; не гладкий белый жилет; не панталоны, обрисовывавшие столь безукоризненно сложённую ногу, — не это привлекало внимание; но его бледное лицо, его волнистые чёрные волосы, его спокойное и безмятежное выражение, его тёмный и печальный взгляд, его рот, изваянный с такой дивной тонкостью, столь легко выражавший высокомерное презрение, — вот что приковывало к нему взоры всех.

Многие могли быть красивее, но, право же, не нашлось бы человека, чей облик был бы, если можно так выразиться, более значителен. Всё в графе, казалось, имело свой смысл, ибо постоянная привычка к размышлению придала его лицу, и даже самому ничтожному его жесту, некую непринуждённость и силу выражения, которую едва ли можно было постичь. И всё же парижский свет так странен, что даже всего этого, быть может, не хватило бы, чтобы приковать внимание, не будь всё связано с таинственной историей, позолоченной несметным богатством.

Меж тем он подвигался сквозь толпу гостей под градом любопытных взглядов к госпоже де Морсер, которая, стоя перед камином, украшенным цветами, увидела его появление в зеркале, помещённом напротив двери, и приготовилась его встретить. Она обернулась к нему с безмятежной улыбкой как раз в тот миг, когда он ей кланялся. Она, без сомнения, полагала, что граф заговорит с нею, тогда как граф, со своей стороны, думал, что она сейчас к нему обратится; но оба остались безмолвны, и, ограничившись поклоном, Монте Кристо направился к Альберу, который встретил его сердечно.

— Вы видели мою матушку? — спросил Альбер.

— Я только что имел это удовольствие, — ответил граф, — но не видел вашего отца.

— Глядите, вон он, беседует о политике с той кучкой великих гениев.

— В самом деле? — сказал Монте Кристо. — Так эти господа там — люди великого дарования? Я бы не догадался. И каким же родом дарования они прославлены? Вы ведь знаете, что оно бывает разное.

— Тот высокий, суровый с виду человек весьма учён; он открыл в окрестностях Рима какую-то ящерицу, у которой одним позвонком больше, чем у прочих ящериц, и немедля представил своё открытие Институту. Дело долго обсуждалось, но в конце концов решилось в его пользу. Могу вас уверить, этот позвонок наделал в учёном мире немало шуму, и наш господин, бывший всего лишь кавалером ордена Почётного легиона, был произведён в офицеры.

— Что ж, — сказал Монте Кристо, — этот крест, по-моему, присуждён весьма разумно. Полагаю, найди он ещё один лишний позвонок, его произвели бы в командоры.

— Весьма вероятно, — сказал Альбер.

— А кто этот человек, вздумавший облачиться в синий фрак, расшитый зелёным?

— О, этот фрак не его выдумка; это выдумка Республики, которая поручила Давиду измыслить мундир для академиков.

— В самом деле? — сказал Монте Кристо. — Так этот господин — академик?

— На прошлой неделе он был принят в число членов учёного собрания.

— И в чём же его особый талант?

— Его талант? Кажется, он втыкает булавки в головы кроликам, кормит кур мареной и вышибает китовым усом спинной мозг у собак.

— И за это он избран в члены Академии наук?

— Нет; во Французскую академию.

— Но какое отношение Французская академия имеет ко всему этому?

— Я как раз собирался вам объяснить. По-видимому…

— …его опыты, без сомнения, весьма значительно двинули вперёд науку?

— Нет; у него очень хороший слог.

— Это, должно быть, весьма лестно для кроликов, коим он вонзал булавки в головы, для кур, чьи кости он окрасил в красный цвет, и для собак, у коих он выбивал спинной мозг?

Альбер рассмеялся.

— А тот, другой? — спросил граф.

— Который?

— Да, третий.

— Тот, что в тёмно-синем фраке?

— Да.

— Это коллега графа и один из самых деятельных противников мысли о том, чтобы облачить Палату пэров в мундир. Он весьма преуспел в этом вопросе. Он был не в ладах с либеральными газетами, но благородное сопротивление желаниям двора теперь снискивает ему благосклонность журналистов. Поговаривают о том, чтобы сделать его послом.

— А каковы его права на звание пэра?

— Он сочинил две или три комические оперы, написал четыре или пять статей в «Век» и лет пять или шесть голосовал на стороне министерства.

— Браво, виконт! — сказал, улыбаясь, Монте Кристо. — Вы восхитительный чичероне. А теперь вы окажете мне услугу, не правда ли?

— Какую же?

— Не представляйте меня ни одному из этих господ; а если они того пожелают, вы меня предупредите.

В эту минуту граф почувствовал, как чья-то рука сжала ему локоть. Он обернулся; это был Данглар.

— А, это вы, барон? — сказал он.

— Отчего вы называете меня бароном? — сказал Данглар. — Вы ведь знаете, что мне нет никакого дела до моего титула. Я не похож на вас, виконт; вы дорожите своим титулом, не так ли?

— Разумеется, — ответил Альбер, — ведь без титула я был бы ничем, тогда как вы, отказавшись от барона, всё же остались бы миллионером.

— А это, по-моему, лучший титул при Июльской монархии, — ответил Данглар.

— К несчастью, — сказал Монте Кристо, — звание миллионера не пожизненно, как звание барона, пэра Франции или академика; вот, к примеру, миллионеры Франк и Пульман из Франкфурта, которые только что обанкротились.

— В самом деле? — сказал Данглар, бледнея.

— Да; я получил это известие сегодня вечером с нарочным. У меня было около миллиона в их руках, но, вовремя предупреждённый, я месяц назад его забрал.

— Ах, боже мой! — воскликнул Данглар. — Они выставили на меня вексель на двести тысяч франков!

— Что ж, можете опротестовать; их подпись стоит пять процентов.

— Да, но слишком поздно, — сказал Данглар, — я уже оплатил их векселя.

— Стало быть, — сказал Монте Кристо, — вот и ещё двести тысяч франков ухнули вслед за…

— Тише, не говорите об этом, — сказал Данглар; затем, придвинувшись к Монте Кристо, прибавил: — в особенности при молодом господине Кавальканти, — после чего улыбнулся и повернулся к упомянутому молодому человеку.

Альбер отошёл от графа поговорить с матерью, Данглар — побеседовать с молодым Кавальканти; на мгновение Монте Кристо остался один. Меж тем жара становилась нестерпимой. Лакеи спешили по залам с подносами, уставленными мороженым. Монте Кристо отёр пот со лба, но отстранился, когда ему поднесли поднос; он ничего не взял. Госпожа де Морсер не спускала глаз с Монте Кристо; она видела, что он ничего не берёт, и даже заметила его отказывающийся жест.

— Альбер, — спросила она, — ты это заметил?

— Что, матушка?

— Что граф ни разу не пожелал вкусить пищи под кровом господина де Морсера.

— Да; но он ведь завтракал у меня — более того, именно тогда он впервые появился в свете.

— Но твой дом — это не дом господина де Морсера, — прошептала Мерседес, — и с тех пор, как он здесь, я за ним наблюдаю.

— И что же?

— И что же — он до сих пор ничего не взял.

— Граф очень воздержан.

Мерседес печально улыбнулась.

— Подойди к нему, — сказала она, — и, когда пройдёт следующий лакей, настой, чтобы он что-нибудь взял.

— Но зачем, матушка?

— Просто чтобы доставить мне удовольствие, Альбер, — сказала Мерседес.

Альбер поцеловал руку матери и приблизился к графу. Мимо прошёл ещё один поднос, уставленный, как и прежние; она видела, как Альбер попытался уговорить графа, но тот упорно отказывался. Альбер вернулся к матери; она была очень бледна.

— Ну что, — сказала она, — видишь, он отказывается?

— Да; но отчего это должно тебя огорчать?

— Ты ведь знаешь, Альбер, женщины — странные создания. Мне хотелось бы, чтобы граф взял что-нибудь в моём доме, пусть хоть мороженое. Быть может, он не может свыкнуться с французским образом жизни и предпочёл бы что-нибудь другое.

— О нет; в Италии я видел, как он ел всё подряд; вероятно, ему просто не хочется сегодня вечером.

— И к тому же, — сказала графиня, — привыкнув к знойному климату, он, возможно, не чувствует жары так, как мы.

— Не думаю, ибо он жаловался, что почти задыхается, и спрашивал, отчего не открывают венецианские ставни, как и окна.

— Словом, — сказала Мерседес, — это был способ дать мне понять, что его воздержание намеренно.

И она вышла из залы.

Минуту спустя ставни распахнули, и сквозь жасмин и ломонос, обвивавшие окно, стал виден сад, украшенный фонариками, и ужин, накрытый под шатром. Танцующие, игроки, беседующие — все испустили радостный возглас; всякий с наслаждением вдыхал повеявший в окна ветерок. В тот же миг вновь появилась Мерседес, ещё бледнее прежнего, но с тем невозмутимым выражением лица, которое она порой умела на себя надевать. Она направилась прямо к группе, средоточием которой был её муж.

— Не удерживайте здесь этих господ, граф, — сказала она, — они, мне думается, предпочтут дышать в саду, нежели задыхаться здесь, коль скоро они не играют.

— Ах, — сказал галантный старый генерал, певший в 1809 году «Отправляясь в Сирию», — мы не пойдём в сад одни.

— В таком случае, — сказала Мерседес, — я укажу вам дорогу.

И, обернувшись к Монте Кристо, прибавила:

— Граф, не угодно ли вам предложить мне руку?

Граф едва не пошатнулся при этих простых словах; затем он устремил взгляд на Мерседес. Это был лишь мимолётный взгляд, но графине показалось, что он длился целое столетие — столько было выражено в этом одном взоре. Он предложил руку графине; она приняла её, вернее, лишь коснулась её своей маленькой ручкой, и они вместе спустились по ступеням, окаймлённым рододендронами и камелиями. Позади них, через другой выход, толпа человек в двадцать с громкими возгласами восторга устремилась в сад.