Chapter 67 of 117

Глава 67. Кабинет королевского прокурора

Оставим банкира гнать во весь опор своих лошадей и последуем за госпожой Данглар в её утренней прогулке. Мы уже говорили, что в половине первого госпожа Данглар велела заложить лошадей и уехала из дома в карете. Она направилась в сторону предместья Сен-Жермен, спустилась по улице Мазарини и остановилась у прохода Пон-Нёф. Она вышла и прошла через этот проход. Одета она была очень просто, как и подобает женщине со вкусом, вышедшей на прогулку с утра. На улице Генего она подозвала фиакр и приказала кучеру ехать на улицу де Арле. Едва усевшись в экипаж, она достала из кармана очень плотную чёрную вуаль, которую привязала к своей соломенной шляпке. Затем она снова надела шляпку и с удовольствием убедилась в маленьком карманном зеркальце, что виден только её белый цвет лица да блестящие глаза. Фиакр пересёк Пон-Нёф и въехал на улицу де Арле через площадь Дофина; кучеру заплатили, как только отворилась дверца, и, легко взбежав по лестнице, госпожа Данглар вскоре достигла Залы Потерянных Шагов.

В то утро в Судебной палате было много движения и множество деловых людей; деловые люди мало обращают внимания на женщин, и госпожа Данглар пересекла залу, привлекая к себе не больше внимания, чем всякая другая женщина, явившаяся к своему поверенному.

В приёмной господина де Вильфора толпилось множество народа, но госпоже Данглар не пришлось даже называть своё имя. Как только она появилась, привратник поднялся, подошёл к ней и спросил, не та ли она особа, которой прокурор назначил свидание; получив утвердительный ответ, он провёл её потайным ходом в кабинет господина де Вильфора.

Судья сидел в кресле и писал, повернувшись спиной к двери; он не шелохнулся, услышав, как она отворилась и привратник произнёс: «Войдите, сударыня», а затем снова затворил её; но едва шаги слуги стихли, как он вскочил, задвинул засовы, задёрнул занавеси и осмотрел все углы комнаты. Затем, убедившись, что его не могут ни увидеть, ни услышать и что, следственно, тревожиться не о чем, он сказал:

— Благодарю вас, сударыня, — благодарю за вашу пунктуальность. — И он подвинул кресло госпоже Данглар, которое она приняла, ибо сердце её билось так неистово, что она почти задыхалась.

— Давно уже, сударыня, — сказал прокурор, описав креслом полукруг, чтобы очутиться прямо напротив госпожи Данглар, — давно уже не выпадало мне счастья беседовать с вами наедине, и я сожалею, что мы встретились лишь теперь, дабы завести разговор тягостный.

— И всё же, сударь, вы видите — я откликнулась на ваш первый зов, хотя, право, для меня этот разговор должен быть куда тягостнее, нежели для вас.

Вильфор горько улыбнулся.

— Значит, это правда, — проговорил он, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к собеседнице, — значит, правда, что все наши деяния оставляют свой след — иные скорбный, иные светлый — на нашем пути; правда, что каждый шаг в нашей жизни подобен следу насекомого на песке — он оставляет свою борозду! Увы, для многих этот путь проложен слезами.

— Сударь, — сказала госпожа Данглар, — вы ведь можете понять моё волнение, не так ли? Так пощадите же меня, умоляю вас. Когда я гляжу на эту комнату, откуда столько виновных вышло, дрожа и сгорая от стыда, когда я гляжу на это кресло, перед которым я теперь сижу, дрожа и сгорая от стыда, — о, мне надобен весь мой разум, чтобы убедить себя, что я не тяжкая преступница, а вы — не грозный судья.

Вильфор опустил голову и вздохнул.

— А я, — сказал он, — я чувствую, что место моё не в судейском кресле, а на скамье подсудимых.

— Вы? — сказала госпожа Данглар.

— Да, я.

— Мне кажется, сударь, вы преувеличиваете своё положение, — сказала госпожа Данглар, чьи прекрасные глаза на миг вспыхнули. — Пути, о которых вы только что говорили, проложены всеми молодыми людьми с пылким воображением. Помимо наслаждения, потакание нашим страстям всегда влечёт за собой и раскаяние, но, в конце концов, чего вам, мужчинам, всего этого страшиться? Свет вас прощает, а громкая слава возвышает.

— Сударыня, — ответил Вильфор, — вы знаете, что я не лицемер, или, по крайней мере, что я никогда не обманываю без причины. Если чело моё сурово, то оттого, что немало несчастий омрачили его; если сердце моё окаменело, то затем, чтобы выдержать удары, что на него обрушивались. В юности я был не таков, не таков был я и в вечер помолвки, когда мы все сидели вокруг стола на улице Кур в Марселе. Но с той поры всё переменилось во мне и вокруг меня; я приучился встречать грудью препятствия и в борьбе сокрушать тех, кто по собственной воле или по воле случая, вольно или невольно становится мне поперёк дороги на моём поприще. Обыкновенно так и выходит, что то, чего мы жаждем всего пламеннее, столь же пламенно отнимают у нас те, кто сам жаждет этим завладеть или у кого мы пытаемся это вырвать. И вот большая часть заблуждений человека предстаёт перед ним, прикрытая благовидной личиной необходимости; а после, когда заблуждение уже совершено в минуту исступления, бреда или страха, мы видим, что могли бы его избегнуть и от него уйти. Средства, коими мы могли бы воспользоваться, но которых в слепоте своей не разглядели, кажутся тогда простыми и лёгкими, и мы говорим себе: «Отчего же я не сделал этого вместо того?» Женщины, напротив, редко терзаются раскаянием, ибо решение исходит не от вас — ваши несчастья по большей части навязаны вам, а ваши прегрешения суть плоды чужих преступлений.

— Во всяком случае, сударь, вы согласитесь, — ответила госпожа Данглар, — что, даже если вина лежала на мне одной, я вчера ночью понесла за неё жестокую кару.

— Бедная моя, — сказал Вильфор, сжимая ей руку, — она была слишком жестока для ваших сил, ибо вы дважды были сокрушены, и всё же...

— Что же?

— Что же, я должен вам сказать. Соберите всё ваше мужество, ибо вы ещё не всё услышали.

— Ах! — воскликнула госпожа Данглар в тревоге. — Что же ещё предстоит мне услышать?

— Вы оглядываетесь лишь на прошлое, и оно, поистине, достаточно скверно. Что ж, представьте себе будущее ещё более мрачное — быть может, ужасное, быть может, кровавое!

Баронесса знала, как хладнокровен был Вильфор от природы, и его теперешнее волнение так её напугало, что она открыла рот, чтобы вскрикнуть, но крик замер у неё в горле.

— Как воскресло это страшное прошлое? — вскричал Вильфор. — Как вырвалось оно из глубин могилы и из тайников наших сердец, где было погребено, чтобы явиться к нам теперь, точно призрак, бледня наши щёки и заливая краской стыда наши чела?

— Увы, — сказала Эрмина, — вероятно, то случайность.

— Случайность? — повторил Вильфор. — Нет, нет, сударыня, случайности не существует.

— Как же нет? Разве не роковая случайность всё это открыла? Разве не случайно граф Монте-Кристо купил тот дом? Разве не случайно велел он вскопать землю? Разве не случайно несчастное дитя было извлечено из-под деревьев — то бедное невинное моё детище, которое я даже ни разу не поцеловала, но над которым пролила столько, столько слёз! Ах, сердце моё потянулось к графу, когда он упомянул о драгоценной находке, обретённой под цветами.

— Так вот же, нет, сударыня, — вот какую страшную весть я должен вам сообщить, — глухо проговорил Вильфор, — нет, ничего не было найдено под цветами; никакого ребёнка не выкапывали — нет. Вам не должно плакать, нет, вам не должно стенать — вам должно трепетать!

— Что вы хотите сказать? — спросила госпожа Данглар, содрогаясь.

— Я хочу сказать, что господин де Монте-Кристо, копая под этими деревьями, не нашёл ни скелета, ни ларца, ибо там не было ни того, ни другого!

— Ни того, ни другого? — повторила госпожа Данглар, и её широко раскрытые, застывшие глаза выражали ужас. — Ни того, ни другого! — повторила она снова, словно стараясь вникнуть в смысл вырвавшихся у неё слов.

— Нет, — сказал Вильфор, пряча лицо в ладонях, — нет, сто раз нет!

— Так, стало быть, вы не там похоронили бедное дитя, сударь? Зачем вы обманули меня? Куда вы его дели? Скажите же мне — куда?

— Туда! Но выслушайте меня — выслушайте — и вы пожалеете меня, ибо двадцать лет я один нёс тяжкое бремя горя, которое сейчас вам открою, не переложив на вас ни малейшей его доли.

— О, вы меня пугаете! Но говорите; я буду слушать.

— Вы помните ту скорбную ночь, когда вы полумёртвая лежали на постели в комнате с красным штофом, а я, взволнованный едва ли меньше вашего, ждал вашего разрешения от бремени. Дитя родилось, было отдано мне — недвижное, бездыханное, беззвучное; мы сочли его мёртвым.

Госпожа Данглар порывисто шевельнулась, словно готова была вскочить с кресла, но Вильфор остановился и сложил руки, будто умоляя её о внимании.

— Мы сочли его мёртвым, — повторил он. — Я положил его в ларец, которому надлежало заменить гроб; я спустился в сад, вырыл яму и торопливо опустил его туда. Едва успел я засыпать его землёю, как рука корсиканца потянулась ко мне; я увидел, как поднялась какая-то тень, и в тот же миг сверкнула вспышка. Я почувствовал боль; хотел вскрикнуть, но ледяная дрожь пробежала по моим жилам и заглушила мой голос; я упал без чувств, полагая себя убитым. Никогда не забуду я вашего беспримерного мужества, когда, придя в сознание, я дотащился до подножия лестницы, а вы, сами едва живая, вышли мне навстречу. Нам пришлось умолчать об ужасной этой катастрофе. У вас достало твёрдости добраться до дома с помощью вашей кормилицы. Причиной моей раны выставили дуэль. Хоть мы того едва и ожидали, тайна наша осталась известна нам одним. Меня перевезли в Версаль; три месяца я боролся со смертью; наконец, когда я, казалось, вцепился в жизнь, мне предписали ехать на Юг. Четверо носильщиков несли меня из Парижа в Шалон, проходя по шесть лье в день; госпожа де Вильфор следовала за носилками в своей карете. В Шалоне меня поместили на судно, спускавшееся по Соне, оттуда я перешёл на Рону, откуда сплыл, отдавшись одному течению, до Арля; в Арле меня снова уложили на носилки, и я продолжил путь до Марселя. Выздоровление моё длилось полгода. Я ни разу не слышал, чтобы упоминали ваше имя, и не смел о вас справляться. Когда я вернулся в Париж, я узнал, что вы, вдова господина де Наргона, вышли за господина Данглара.

«О чём же я думал с той минуты, как ко мне вернулось сознание? Всё об одном и том же — всё о трупе младенца, что являлся мне каждую ночь во сне, поднимаясь из земли и паря над могилой с угрожающим взором и жестом. Едва вернувшись в Париж, я навёл справки; дом стоял необитаемым с тех пор, как мы его покинули, но только что был сдан внаём на девять лет. Я разыскал жильца. Я сделал вид, будто мне претит мысль, что дом, принадлежавший отцу и матери моей жены, перейдёт в чужие руки. Я предложил заплатить за расторжение договора; они запросили шесть тысяч франков. Я дал бы и десять тысяч — дал бы и двадцать. Деньги были при мне; я заставил жильца подписать акт о расторжении, и, добившись того, чего так жаждал, я поскакал в Отейль. Никто не входил в дом с тех пор, как я его оставил.

«Было пять часов пополудни; я поднялся в красную комнату и стал ждать ночи. Там все мысли, что тревожили меня в течение года непрестанных мук, вернулись с удвоенной силой. Корсиканец, объявивший мне вендетту, преследовавший меня от Нима до Парижа, притаившийся в саду, поразивший меня, видевший, как я рою могилу, видевший, как я закапываю дитя, — он мог узнать вас в лицо, — более того, он, быть может, уже тогда вас знал. Не заставит ли он вас однажды поплатиться за хранение этой страшной тайны? Не будет ли ему сладкой местью узнать, что я не умер от удара его кинжала? А потому надлежало прежде всего и во что бы то ни стало заставить исчезнуть все следы прошлого — уничтожить всякий вещественный его остаток; слишком много правды и без того навсегда осталось бы в моей памяти. Ради этого я расторг договор, ради этого я приехал, ради этого я ждал.

«Настала ночь; я дал ей совсем сгуститься. Я был без света в той комнате; когда ветер сотрясал все двери, за которыми мне всё мерещился притаившийся соглядатай, я трепетал. Мне всюду чудились ваши стоны за спиной, на постели, и я не смел обернуться. Сердце моё билось так неистово, что я боялся, как бы не раскрылась моя рана. Наконец, один за другим, стихли все шумы по соседству. Я понял, что мне нечего бояться, что меня не увидят и не услышат, и решился сойти в сад.

«Слушайте, Эрмина; я почитаю себя не менее храбрым, чем большинство людей, но, когда я вынул из-за пазухи маленький ключ от лестницы, который нашёл в своём сюртуке, — тот самый ключик, что мы оба так лелеяли, который вы хотели прикрепить к золотому колечку, — когда я отпер дверь и увидел бледную луну, проливавшую длинную полосу белого света на винтовую лестницу, словно призрак, я прислонился к стене и едва не вскрикнул. Мне казалось, что я схожу с ума. Наконец я совладал со своим волнением. Я спускался по лестнице ступень за ступенью; единственное, чего я не мог одолеть, была странная дрожь в коленях. Я цеплялся за перила; ослабь я хватку хоть на миг, я бы упал. Я достиг нижней двери. Снаружи, у самой стены, была прислонена лопата; я взял её и двинулся к зарослям. Я запасся потайным фонарём. Посреди лужайки я остановился, чтобы зажечь его, а затем продолжил свой путь.

— Был конец ноября, вся зелень сада исчезла, деревья превратились в скелеты с длинными костлявыми руками, и мёртвые листья шуршали под моими ногами на гравии. Ужас мой возрастал по мере того, как я приближался к зарослям, и наконец достиг такой степени, что я вынул из кармана пистолет и взвёл курок. Мне всё мерещилось, будто между ветвями я вижу фигуру корсиканца. Я осветил заросли своим потайным фонарём — они были пусты. Я внимательно огляделся: я и вправду был один; ни единый звук не нарушал тишины, кроме крика совы, чьё пронзительное уханье, казалось, вызывало призраков ночи. Я привязал фонарь к раздвоенной ветке, которую приметил ещё год назад — на том самом месте, где остановился, чтобы вырыть яму.

— За лето трава разрослась там очень густо, а когда настала осень, никого не оказалось, чтобы её скосить. И всё же одно место, где трава была реже, привлекло моё внимание: очевидно, именно здесь я когда-то перекапывал землю. Я принялся за работу. Наконец-то настал час, которого я ждал весь минувший год. Как я работал, как надеялся, как ударял лопатой по каждому клочку дёрна, ожидая ощутить сопротивление! Но нет — я не находил ничего, хотя вырыл яму вдвое больше прежней. Я подумал, что ошибся, что перепутал место. Я обернулся, взглянул на деревья, попытался припомнить те подробности, что запечатлелись у меня в памяти в ту ночь. Холодный, резкий ветер свистел в обнажённых ветвях, и всё же капли пота стекали с моего лба. Я вспомнил, что удар кинжалом настиг меня как раз в тот миг, когда я утаптывал землю, засыпая яму; при этом я опёрся о ракитник; позади меня была искусственная горка из камней, устроенная как место для отдыха гуляющих в саду; падая, моя рука, выпустив ракитник, ощутила холод камня. Справа от меня было дерево, позади — скала. Я встал в ту же позу и повалился наземь. Я поднялся и снова принялся копать, расширяя яму; но по-прежнему не находил ничего, ничего — ящика там больше не было!

— Ящика больше не было? — пролепетала госпожа Данглар, задыхаясь от страха.

— Не думайте, что я удовольствовался одной этой попыткой, — продолжал Вильфор. — Нет; я обыскал все заросли. Я подумал, что убийца, обнаружив ящик и приняв его за клад, хотел унести его прочь, но, поняв свою ошибку, вырыл другую яму и положил его туда; однако я ничего не нашёл. Тогда мне пришла мысль, что он и вовсе не принял таких предосторожностей, а попросту зашвырнул его в какой-нибудь угол. В этом случае мне надо было дождаться рассвета, чтобы возобновить поиски. Я остался в комнате и ждал.

— О небо!

— Когда занялся день, я снова спустился в сад. Первым делом направился к зарослям. Я надеялся отыскать какие-нибудь следы, ускользнувшие от меня в темноте. Я перекопал землю на пространстве более чем в двадцать квадратных футов и на глубину в два фута. Землекоп не сделал бы за день того, что я совершил за час. Но я не нашёл ничего — решительно ничего. Тогда я возобновил поиски. Если ящик был отброшен в сторону, он, вероятно, лежал бы на дорожке, ведущей к калитке; но эти розыски оказались столь же тщетными, как и первые, и с разрывающимся сердцем я вернулся к зарослям, которые уже не сулили мне никакой надежды.

— О, — воскликнула госпожа Данглар, — этого было довольно, чтобы сойти с ума!

— На миг я и надеялся, что сойду, — сказал Вильфор, — но и в этом счастье мне было отказано. Однако, собравшись с силами и мыслями, я спросил себя: «Зачем этому человеку понадобилось уносить труп?»

— Но вы же сами сказали, — возразила госпожа Данглар, — что он взял бы его как доказательство.

— Ах, нет, сударыня, это невозможно. Мёртвые тела не хранят целый год; их предъявляют судье, и снимают показания. А между тем ничего подобного не случилось.

— Так что же тогда? — спросила Эрмина, дрожа всем телом.

— Нечто более ужасное, более роковое, более грозное для нас: быть может, ребёнок был жив, и убийца спас его!

Госпожа Данглар издала пронзительный крик и, схватив Вильфора за руки, воскликнула:

— Мой ребёнок был жив? — вскричала она. — Вы похоронили моё дитя живым? Вы не были уверены, что мой ребёнок мёртв, и вы зарыли его? Ах!..

Госпожа Данглар поднялась и встала перед королевским прокурором, стискивая его руки в своих слабых ладонях.

— Не знаю; я лишь предполагаю это, как мог бы предположить и что угодно другое, — ответил Вильфор с таким застывшим взглядом, что было ясно: его могучий ум стоит на краю отчаяния и безумия.

— Ах, дитя моё, бедное моё дитя! — вскричала баронесса, падая в кресло и заглушая рыдания платком. Вильфор, несколько успокоившись, понял, что для того, чтобы отвратить нависшую над ним материнскую бурю, он должен внушить госпоже Данглар тот же ужас, что испытывал сам.

— Итак, вы понимаете, что если это так, — сказал он, в свою очередь поднявшись и приблизившись к баронессе, чтобы говорить с нею тише, — то мы погибли. Это дитя живо, и кто-то знает, что оно живо, — кто-то владеет нашей тайной; а раз Монте Кристо говорит в нашем присутствии о выкопанном ребёнке, когда самого ребёнка нельзя было отыскать, — значит, именно он владеет нашей тайной.

— Праведный Боже, карающий Боже! — прошептала госпожа Данглар.

Единственным ответом Вильфора был сдавленный стон.

— Но ребёнок… ребёнок, сударь? — повторяла взволнованная мать.

— Как я искал его! — ответил Вильфор, ломая руки. — Как я звал его в долгие бессонные ночи; как жаждал царских богатств, чтобы купить миллион тайн у миллиона людей и отыскать среди них свою! Наконец однажды, в сотый раз взявшись за лопату, я снова и снова спрашивал себя: что мог корсиканец сделать с ребёнком? Дитя обременяет беглеца; быть может, заметив, что оно ещё живо, он бросил его в реку.

— Немыслимо! — воскликнула госпожа Данглар. — Человек может убить другого из мести, но он не станет хладнокровно топить дитя.

— Быть может, — продолжал Вильфор, — он отдал его в воспитательный дом.

— О да, да! — вскричала баронесса. — Моё дитя там!

— Я бросился в воспитательный дом и узнал, что в ту самую ночь — в ночь на двадцатое сентября — туда принесли младенца, завёрнутого в кусок тонкой полотняной салфетки, нарочно разорванной пополам. На этом обрывке салфетки была отмечена половина баронской короны и буква «H».

— Так, так, — сказала госпожа Данглар, — всё моё бельё помечено таким образом; господин де Наргонн был бароном, а имя моё — Эрмина. Слава Богу, значит, дитя моё не умерло!

— Нет, оно не умерло.

— И вы можете говорить мне об этом, не боясь, что я умру от радости? Где же ребёнок?

Вильфор пожал плечами.

— Разве я знаю? — сказал он. — И неужели вы думаете, что, знай я это, я стал бы пересказывать вам все его испытания и приключения, точно драматург или сочинитель романов? Увы, нет, я не знаю. Спустя около полугода за ним явилась женщина с другой половиной салфетки. Эта женщина сообщила все необходимые сведения, и ребёнка передали ей.

— Но вам следовало разузнать об этой женщине, вам следовало выследить её.

— А как вы думаете, что я сделал? Я затеял мнимое уголовное дело и пустил по её следу всех самых чутких ищеек и искуснейших сыщиков. Они проследили её до Шалона, а там потеряли.

— Потеряли её?

— Да, навсегда.

Госпожа Данглар выслушала этот рассказ, отзываясь на каждую подробность то вздохом, то слезою, то криком.

— И это всё? — сказала она. — И вы на этом остановились?

— О нет, — сказал Вильфор, — я не переставал искать и расспрашивать. Правда, в последние два-три года я позволил себе некоторую передышку. Но теперь я примусь за дело с большим упорством и яростью, чем когда-либо, ибо меня подгоняет страх, а не совесть.

— Но ведь, — возразила госпожа Данглар, — граф Монте Кристо ничего не может знать, иначе он не искал бы нашего общества, как он это делает.

— О, злоба человеческая безмерна, — сказал Вильфор, — ибо она превосходит благость Божию. Заметили ли вы глаза этого человека, пока он говорил с нами?

— Нет.

— А случалось ли вам когда-нибудь внимательно наблюдать за ним?

— Вне всякого сомнения, он причудлив, но это и всё; лишь одно поразило меня: из всех изысканных яств, что он ставил перед нами, он не притронулся ни к чему. Я могла бы заподозрить, что он нас отравляет.

— И, как видите, вы бы ошиблись.

— Да, конечно.

— Но поверьте мне, у этого человека иные замыслы. Вот отчего я желал увидеть вас, поговорить с вами, предостеречь против всех, а особенно против него. Скажите, — вскричал Вильфор, вперив в неё взгляд более пристальный, чем когда-либо прежде, — открывали ли вы кому-нибудь нашу связь?

— Никому и никогда.

— Вы понимаете меня, — сказал Вильфор ласково. — Когда я говорю «кому-нибудь» — простите мою настойчивость, — я разумею кого-либо из живых?

— Да, да, я прекрасно понимаю, — воскликнула баронесса. — Никогда, клянусь вам.

— Не было ли у вас привычки записывать по вечерам всё, что случилось поутру? Ведёте ли вы дневник?

— Нет, жизнь моя прошла в суете; я и сама желаю забыть её.

— Не говорите ли вы во сне?

— Я сплю крепко, как дитя; разве вы не помните?

Краска залила лицо баронессы, а Вильфор смертельно побледнел.

— Это правда, — сказал он так тихо, что его едва можно было расслышать.

— Ну что же? — сказала баронесса.

— Что же, я понимаю, что мне теперь надлежит делать, — ответил Вильфор. — Меньше чем через неделю я узнаю, кто такой этот господин де Монте Кристо, откуда он явился, куда направляется и почему он говорит в нашем присутствии о детях, выкопанных в саду.

Вильфор произнёс эти слова с таким выражением, что граф вздрогнул бы, услышав их. Затем он пожал руку, которую баронесса неохотно ему подала, и почтительно проводил её до двери. Госпожа Данглар вернулась в другом фиакре к тому проулку, по другую сторону которого её ждала карета, и кучер, мирно дремавший на козлах в ожидании госпожи.