Chapter 54 of 117

Глава 54. Биржевая горячка

Через несколько дней после этой встречи Альбер де Морсер навестил графа Монте Кристо в его особняке на Елисейских Полях, который уже приобрёл тот дворцовый облик, что княжеское состояние графа позволяло придавать даже самым временным его жилищам. Он приехал, чтобы вновь передать благодарность госпожи Данглар, уже доведённую до сведения графа посланием за подписью «баронесса Данглар, урождённая Эрмина де Сервьё».

Альбера сопровождал Люсьен Дебрэ, который, вмешавшись в разговор друга, вставил несколько мимолётных любезностей, источник которых графу с его тонким чутьём было нетрудно угадать. Он был убеждён, что визит Люсьена продиктован двойным любопытством, большая половина которого исходила с улицы Шоссе д'Антен. Одним словом, госпожа Данглар, не имея возможности лично изучить в подробностях домашний уклад и хозяйство человека, который дарил лошадей стоимостью в тридцать тысяч франков и ездил в оперу с гречанкой-рабыней, на которой сияли бриллианты на миллион, поручила тем глазам, которыми привыкла смотреть, дать ей верный отчёт об образе жизни этого непостижимого человека. Но граф словно бы и не подозревал, что между визитом Люсьена и любопытством баронессы может существовать хоть малейшая связь.

— Вы постоянно видитесь с бароном Данглар? — осведомился граф у Альбера де Морсера.

— Да, граф; вы ведь помните, что я вам говорил?

— Стало быть, там всё по-прежнему?

— Всё решено более чем когда-либо, — сказал Люсьен и, полагая, что этим замечанием он в тот момент исчерпал всё, что от него требовалось, вставил в глаз монокль и, покусывая набалдашник золотой трости, принялся обходить комнату, разглядывая оружие и картины.

— А, — сказал Монте Кристо, — я не ожидал, что дело уладится так скоро.

— О, всё идёт своим чередом без нашего участия. Пока мы о них забываем, дела сами складываются в положенном порядке; а когда мы вновь обращаем на них внимание, то с удивлением обнаруживаем, как далеко они продвинулись к намеченной цели. Мой отец и господин Данглар вместе служили в Испании: отец — в армии, а господин Данглар — по интендантской части. Именно там мой отец, разорённый революцией, и господин Данглар, который вообще никогда не имел никакого наследства, оба заложили основы своих столь различных состояний.

— Да, — сказал Монте Кристо, — кажется, господин Данглар упоминал об этом, когда я нанёс ему визит; а мадемуазель Эжени, — продолжал он, бросая косой взгляд на Люсьена, перелистывавшего альбом, — хороша собой... если не ошибаюсь, её ведь так зовут?

— Очень хороша или, вернее, очень красива, — ответил Альбер, — но той красотой, которую я не ценю; я неблагодарный человек.

— Вы говорите так, словно вы уже её муж.

— А! — отозвался Альбер, в свою очередь оглядываясь, чтобы посмотреть, чем занят Люсьен.

— В самом деле, — сказал Монте Кристо, понижая голос, — вы не кажетесь мне слишком восторженным по поводу этого брака.

— Мадемуазель Данглар слишком богата для меня, — ответил Морсер, — и это меня пугает.

— Вот тебе на! — воскликнул Монте Кристо. — Прекрасный довод! Разве вы сами не богаты?

— Доход моего отца составляет около пятидесяти тысяч франков в год; и он, быть может, даст мне тысяч десять или двенадцать, когда я женюсь.

— Это, пожалуй, не сочтут крупной суммой, особенно в Париже, — сказал граф, — но не всё зависит от богатства, и большое дело — носить славное имя и занимать высокое положение в обществе. Ваше имя знаменито, ваше положение блистательно; к тому же граф де Морсер — солдат, и приятно видеть честность Баярда в сочетании с бедностью Дюгеклена; бескорыстие — самый яркий луч, в котором может сиять благородная шпага. Что до меня, я считаю союз с мадемуазель Данглар в высшей степени подходящим; она обогатит вас, а вы облагородите её.

Альбер покачал головой и задумался.

— Есть ещё и другое, — сказал он.

— Признаюсь, — заметил Монте Кристо, — мне трудно понять ваше нежелание по отношению к девушке, которая и богата, и красива.

— О, — сказал Морсер, — это отвращение, если его можно так назвать, исходит не только от меня.

— Откуда же оно тогда? Ведь вы говорили мне, что ваш отец желает этого брака.

— Это моя мать против; у неё ясный и проницательный ум, и предполагаемый союз ей не по душе. Не могу объяснить, отчего это, но она словно бы питает какое-то предубеждение против семьи Данглар.

— А, — сказал граф несколько принуждённым тоном, — это легко объяснить: графиня де Морсер, само воплощение аристократизма и утончённости, не хочет породниться через ваш брак с человеком низкого происхождения; это вполне естественно.

— Не знаю, в этом ли причина, — сказал Альбер, — но одно я знаю точно: если этот брак состоится, он сделает её глубоко несчастной. Полтора месяца назад должна была состояться встреча, чтобы обсудить и уладить дело; но у меня вдруг случился такой приступ нездоровья...

— Настоящий? — с улыбкой перебил граф.

— О, вполне настоящий, от тревоги, надо думать; во всяком случае, дело отложили на два месяца. Спешить ведь некуда. Мне ещё нет двадцати одного года, а Эжени всего семнадцать; но эти два месяца истекают на будущей неделе. Придётся всё решать. Дорогой граф, вы не представляете, как терзается мой ум. Как вы счастливы, что избавлены от всего этого!

— Ну а почему бы и вам не быть свободным? Что вам мешает?

— О, для моего отца будет слишком большим разочарованием, если я не женюсь на мадемуазель Данглар.

— Так женитесь на ней, — сказал граф, выразительно пожав плечами.

— Да, — ответил Морсер, — но это повергнет мою мать в неподдельное горе.

— Тогда не женитесь на ней, — сказал граф.

— Что ж, там видно будет. Я постараюсь обдумать, как лучше поступить; вы ведь дадите мне совет, не правда ли, и, если возможно, вызволите меня из этого неприятного положения? Мне кажется, лишь бы не причинить боли моей дорогой матери, я готов рискнуть навлечь на себя гнев отца.

Монте Кристо отвернулся; казалось, эти последние слова его тронули.

— А, — сказал он Дебрэ, который бросился в кресло в самом дальнем углу гостиной и держал карандаш в правой руке, а записную книжку — в левой, — что вы там делаете? Набрасываете эскиз в манере Пуссена?

— О нет, — последовал невозмутимый ответ, — я слишком люблю искусство, чтобы браться за что-либо подобное. Я решаю небольшую арифметическую задачку.

— Арифметическую?

— Да; я подсчитываю... кстати, Морсер, это косвенно касается и вас... я подсчитываю, сколько банкирский дом Данглара должен был заработать на последнем повышении курса гаитянских облигаций; с двухсот шести они за три дня поднялись до четырёхсот девяти, а осмотрительный банкир скупил их по двести шесть; стало быть, он должен был выручить триста тысяч ливров.

— Это не самый крупный его куш, — сказал Морсер, — разве он не заработал миллион на испанских бумагах в прошлом году?

— Дорогой мой, — сказал Люсьен, — вот граф Монте Кристо, который скажет вам, как говорят итальянцы:

«Denaro e santità,

Metà della metà».

— Когда мне рассказывают такие вещи, я только пожимаю плечами и молчу.

— Но вы говорили о гаитянских облигациях? — сказал Монте Кристо.

— А, гаитянские — это совсем другое дело! Гаитянские бумаги — это экарте французской биржевой игры. Можно любить буйот, наслаждаться вистом, приходить в восторг от бостона — и всё же в конце концов от них устать; но к экарте мы возвращаемся всегда — это не просто игра, это закуска, hors-d'œuvre! Господин Данглар продал вчера по четыреста пять и положил в карман триста тысяч франков. Подожди он до сегодня — курс упал бы до двухсот пяти, и вместо того чтобы выиграть триста тысяч франков, он потерял бы тысяч двадцать или двадцать пять.

— А что вызвало это внезапное падение с четырёхсот девяти до двухсот шести? — спросил Монте Кристо. — Я полный невежда во всех этих биржевых махинациях.

— Да потому, — смеясь, сказал Альбер, — что одно известие сменяется другим, и между ними нередко бывает изрядное несходство.

— А, — сказал граф, — я вижу, господин Данглар привык играть на выигрыш или проигрыш в триста тысяч франков за день; должно быть, он несметно богат.

— Играет не он! — воскликнул Люсьен. — Играет госпожа Данглар; вот уж кто и вправду отчаянно смел.

— Но вы, Люсьен, разумный человек и знаете, сколь мало можно полагаться на все эти известия, ведь вы стоите у самого их источника, — вам-то, конечно, следовало бы этому помешать, — с улыбкой сказал Морсер.

— Как же я могу, если её собственный муж не в силах её обуздать? — ответил Люсьен. — Вы знаете нрав баронессы: никто не имеет на неё влияния, и она поступает в точности как ей заблагорассудится.

— Ах, будь я на вашем месте... — сказал Альбер.

— Ну?

— Я бы её исправил; это было бы услугой её будущему зятю.

— И как бы вы за это взялись?

— О, это было бы совсем нетрудно — я преподал бы ей урок.

— Урок?

— Да. Ваше положение секретаря министра придаёт вашим словам большой вес во всём, что касается политических новостей; стоит вам открыть рот, как биржевые маклеры тотчас стенографируют каждое ваше слово. Заставьте её потерять сто тысяч франков — и это научит её осмотрительности.

— Не понимаю, — пробормотал Люсьен.

— А между тем это яснее ясного, — ответил молодой человек с простодушием, совершенно лишённым притворства. — В какое-нибудь прекрасное утро сообщите ей неслыханную новость — некую телеграфную депешу, которой владеете вы один; например, что Генрих Четвёртый вчера был замечен у Габриэли. Это взвинтит рынок; она станет усиленно скупать и непременно проиграет, когда на следующий день Бошан объявит в своей газете: «Слух, распространённый некоторыми обыкновенно хорошо осведомлёнными лицами о том, что король был вчера замечен в доме Габриэли, совершенно лишён оснований. Мы можем с уверенностью утверждать, что его величество не покидал Нового моста».

Люсьен слегка усмехнулся. Монте Кристо, хотя и казался равнодушным, не пропустил ни слова из этого разговора, и его проницательный взгляд даже прочёл некую скрытую тайну в смущённой манере секретаря. Это смущение совершенно ускользнуло от Альбера, но заставило Люсьена сократить свой визит; ему явно было не по себе. Провожая его, граф сказал ему что-то вполголоса, на что тот ответил: «Охотно, граф; я согласен». Граф вернулся к молодому Морсеру.

— Не находите ли вы, поразмыслив, — сказал он ему, — что напрасно так отзывались о своей будущей тёще в присутствии господина Дебрэ?

— Дорогой граф, — сказал Морсер, — умоляю вас, не давайте ей этого титула столь преждевременно.

— А теперь, без всякого преувеличения, ваша матушка в самом деле так сильно противится этому браку?

— Настолько, что баронесса очень редко бывает у нас в доме, а моя мать, кажется, за всю свою жизнь не навестила госпожу Данглар и двух раз.

— В таком случае, — сказал граф, — я осмелюсь говорить с вами откровенно. Господин Данглар — мой банкир; господин де Вильфор осыпал меня любезностями в благодарность за услугу, которую мне позволил оказать ему случайный поворот судьбы. Из всего этого я предвижу лавину обедов и приёмов. И вот, чтобы этим не злоупотребить, а также чтобы их опередить, я задумал, если вы не против, пригласить господина и госпожу Данглар, а также господина и госпожу де Вильфор в свой загородный дом в Отейле. Если бы я пригласил на этот обед вас и графа с графиней де Морсер, всё это приняло бы вид сватовства, или, по крайней мере, госпожа де Морсер взглянула бы на дело именно так, особенно если бы барон Данглар оказал мне честь привезти свою дочь. В этом случае ваша матушка возненавидела бы меня, а я вовсе этого не хочу; напротив, я желаю быть высоко в её мнении.

— Право, граф, — сказал Морсер, — благодарю вас от души за то, что вы были со мной так откровенны, и с признательностью принимаю предлагаемое вами исключение. Вы говорите, что желаете доброго мнения моей матери; уверяю вас, вы уже пользуетесь им в самой необычайной мере.

— Вы так думаете? — с интересом спросил Монте Кристо.

— О, я в этом уверен; мы говорили о вас целый час после того, как вы на днях от нас ушли. Но вернёмся к тому, о чём мы говорили. Если бы моя мать узнала об этой вашей деликатности — а я осмелюсь ей рассказать, — я уверен, она будет вам крайне признательна; правда, мой отец будет столь же разгневан. — Граф рассмеялся.

— Что ж, — сказал он Морсеру, — но, думаю, гневаться будет не только ваш отец; господин и госпожа Данглар сочтут меня весьма невоспитанным человеком. Они знают, что я с вами близок, что вы, в сущности, один из самых давних моих парижских знакомых, — и не найдут вас у меня в доме; они непременно спросят, почему я вас не пригласил. Непременно запаситесь каким-нибудь заранее назначенным делом, которое имело бы видимость правдоподобия, и сообщите мне об этом письменной строчкой. Вы ведь знаете, что для банкиров имеет силу лишь письменный документ.

— Я сделаю ещё лучше, — сказал Альбер, — моя мать как раз собирается на морское побережье — на какой день назначен ваш обед?

— На субботу.

— Сегодня вторник — так вот, завтра вечером мы уезжаем, а послезавтра будем в Трепоре. Право, граф, у вас чудесный дар избавлять людей от неловкости.

— В самом деле, вы приписываете мне больше заслуг, чем я заслуживаю; я лишь хочу сделать то, что будет вам приятно, вот и всё.

— Когда вы разошлёте приглашения?

— Сегодня же.

— Что ж, я немедля заеду к господину Данглару и скажу ему, что моя мать и я должны завтра покинуть Париж. Я вас не видел, а значит, ничего не знаю о вашем обеде.

— Какой же вы недогадливый! Разве вы забыли, что господин Дебрэ только что видел вас у меня?

— А, верно.

— Устройте всё так. Я вас видел и без всяких церемоний пригласил, а вы тотчас же ответили, что принять приглашение никак не сможете, ибо уезжаете в Трепор.

— Что ж, тогда решено; но вы ведь заедете к моей матери прежде, чем мы уедем завтра?

— Прежде завтрашнего дня? Это будет непросто устроить, да к тому же я лишь буду путаться под ногами среди всех этих сборов.

— Что ж, вы можете сделать лучше. До сих пор вы были всего лишь обворожительным человеком, но, если вы согласитесь на моё предложение, вы станете просто восхитительным.

— Что же я должен сделать, чтобы достичь столь высокого звания?

— Сегодня вы свободны, как ветер, — приезжайте отобедать со мной; нас будет немного — только вы, моя мать и я. Вы едва видели мою мать; у вас будет случай приглядеться к ней поближе. Это замечательная женщина, и я лишь сожалею о том, что нет на свете другой такой же, только лет на двадцать моложе; в этом случае, уверяю вас, в скором времени появились бы графиня и виконтесса де Морсер. Что до моего отца, то его вы не увидите; он занят по службе и обедает у главного докладчика. Мы потолкуем о наших путешествиях; а вы, повидавший весь свет, поведаете нам свои приключения — расскажете нам историю той прекрасной гречанки, что была с вами на днях в Опере и которую вы называете своей рабыней, а обращаетесь с ней, точно с принцессой. Мы будем говорить по-итальянски и по-испански. Ну же, примите моё приглашение, и моя мать будет вам благодарна.

— Тысяча благодарностей, — сказал граф, — приглашение ваше в высшей степени любезно, и я чрезвычайно сожалею, что не в моей власти его принять. Я не столь свободен, как вы полагаете; напротив, у меня есть весьма важное дело.

— Ах, берегитесь, ведь вы только что учили меня, как в случае приглашения на обед можно благовидно отговориться. Мне нужно доказательство того, что вы уже связаны обещанием. Я не банкир, подобно господину Данглару, но столь же недоверчив, как и он.

— Что ж, я представлю вам доказательство, — ответил граф и позвонил в колокольчик.

— Гм, — сказал Морсер, — вот уже второй раз вы отказываетесь отобедать с моей матерью; очевидно, вы желаете её избегать.

Монте Кристо вздрогнул.

— О, вы вовсе так не думаете, — сказал он, — да к тому же вот и подтверждение моих слов.

Вошёл Батистен и остановился у двери.

— Я ведь не знал заранее о вашем визите, не так ли?

— Право, вы такой необыкновенный человек, что за это я бы не поручился.

— Во всяком случае, я не мог угадать, что вы пригласите меня на обед.

— Пожалуй, что нет.

— Так вот, послушайте, Батистен, что я велел вам нынче утром, когда позвал вас в свою лабораторию?

— Не пускать никого из посетителей, как только часы пробьют пять, — ответил камердинер.

— А затем?

— Ах, дорогой граф, — сказал Альбер.

— Нет, нет, я желаю разделаться с той таинственной славой, какою вы меня наделили, дорогой виконт; утомительно вечно разыгрывать Манфреда. Я хочу, чтобы жизнь моя была свободна и открыта. Продолжайте, Батистен.

— А затем не принимать никого, кроме майора Бартоломео Кавальканти и его сына.

— Вы слышите — майор Бартоломео Кавальканти — человек, принадлежащий к одному из древнейших родов Италии, чьё имя Данте прославил в десятой песни «Ада», вы ведь помните это, не так ли? А затем его сын, Андреа, обворожительный молодой человек, примерно ваших лет, виконт, носящий тот же титул, что и вы, и вступающий ныне в парижский свет при помощи отцовских миллионов. Майор нынче вечером привезёт с собою сына, contino, как мы говорим в Италии; он вверяет его моему попечению. Если тот окажется того достоин, я сделаю всё, что в моих силах, дабы устроить его дела. А вы поможете мне в этом деле, не так ли?

— Вне всякого сомнения. Стало быть, этот майор Кавальканти — ваш старинный друг?

— Отнюдь. Он безупречный дворянин, весьма учтивый, скромный и приятный, каких во множестве встретишь в Италии, — потомок весьма древнего рода. Я встречался с ним несколько раз во Флоренции, Болонье и Лукке, и вот теперь он известил меня о своём прибытии в Париж. Знакомства, что заводишь в путешествиях, налагают своего рода обязательства; повсюду от вас ждут того же внимания, какое вы некогда случайно им оказали, словно любезности мимолётного часа способны пробудить сколько-нибудь прочный интерес к человеку, в чьём обществе вам довелось очутиться в пути. Этот добрый майор Кавальканти прибыл вторично взглянуть на Париж, который видел лишь проездом во времена Империи, когда направлялся в Москву. Я угощу его хорошим обедом, он вверит мне своего сына, я пообещаю приглядывать за ним, я предоставлю ему следовать по любой стезе, куда бы ни завело его безрассудство, и на том исполню свой долг.

— Разумеется; я вижу, из вас вышел бы образцовый Ментор, — сказал Альбер. — Прощайте, мы вернёмся в воскресенье. Кстати, я получил вести от Франца.

— В самом деле? Он всё ещё развлекается в Италии?

— Полагаю, что так; впрочем, он чрезвычайно сожалеет о вашем отсутствии. Он говорит, что вы были солнцем Рима и что без вас всё кажется тёмным и пасмурным; не знаю, не доходит ли он даже до того, чтобы утверждать, будто там теперь идут дожди.

— Стало быть, его мнение обо мне переменилось к лучшему?

— Нет, он по-прежнему упорно почитает вас самым непостижимым и таинственным из всех существ.

— Он очаровательный молодой человек, — сказал Монте Кристо, — и я почувствовал к нему живой интерес в тот самый первый вечер нашего знакомства, когда встретил его в поисках ужина и уговорил принять часть моего. Он, кажется, сын генерала д'Эпине?

— Да, это так.

— Того самого, что был столь подло убит в тысяча восемьсот пятнадцатом году?

— Бонапартистами.

— Да. Право, он мне чрезвычайно нравится; кажется, для него тоже задумана некая брачная партия?

— Да, он женится на мадемуазель де Вильфор.

— В самом деле?

— А вы знаете, что мне предстоит жениться на мадемуазель Данглар, — сказал Альбер, смеясь.

— Вы улыбаетесь.

— Да.

— Отчего же?

— Я улыбаюсь оттого, что к завершению помянутого обручения, сдаётся мне, обнаруживается примерно столько же охоты, сколько и к моему собственному. Но, право, дорогой граф, мы толкуем о женщинах столько же, сколько они толкуют о нас; это непростительно.

Альбер поднялся.

— Вы уходите?

— Право, вот удачная мысль! Целых два часа я до смерти надоедал вам своим обществом, а вы затем с величайшей учтивостью спрашиваете, ухожу ли я. Поистине, граф, вы самый обходительный человек на свете. И слуги ваши тоже — до чего же они хорошо вышколены; в них есть настоящий стиль. Особенно господин Батистен; мне вовек не заполучить такого человека. Мои слуги, кажется, подражают тем, каких порой видишь в театре: оттого что им положено сказать всего лишь слово-другое, они справляются с этим самым неуклюжим образом, какой только возможен. А потому, если вы расстанетесь с господином Батистеном, предоставьте мне право первому его нанять.

— Извольте.

— Это ещё не всё; передайте мой поклон вашему прославленному луккезцу, Кавальканте из рода Кавальканти; и если ему случайно вздумается пристроить сына, найдите ему жену очень богатую, весьма знатную хотя бы по материнской линии, да ещё и баронессу по праву отца, — я помогу вам в этих поисках.

— Ага, вот как; вы даже на это готовы, а?

— Готов.

— Что ж, право, ничего нельзя знать наперёд в этом мире.

— О, граф, какую услугу вы могли бы мне оказать! Я полюбил бы вас во сто крат сильнее, если бы благодаря вашему вмешательству мне удалось остаться холостяком, хотя бы всего на десять лет.

— Нет ничего невозможного, — с важностью ответил Монте Кристо и, простившись с Альбером, вернулся в дом и трижды ударил в гонг. Появился Бертуччо.

— Господин Бертуччо, вам надлежит знать, что в субботу я намерен принимать гостей в Отейле. — Бертуччо слегка вздрогнул. — Мне понадобятся ваши услуги, дабы всё было устроено надлежащим образом. Это прекрасный дом или, во всяком случае, может стать таковым.

— Немало придётся сделать, прежде чем он заслужит подобное звание, ваше сиятельство, ибо тканые обои весьма стары.

— Так пусть их все снимут и заменят, за исключением спальни, обитой красным штофом; её вы оставите ровно в том виде, в каком она есть. — Бертуччо поклонился. — Сада вы тоже не тронете; что же до двора, то с ним можете делать всё, что вам угодно; я даже предпочёл бы, чтобы его переделали до полной неузнаваемости.

— Я сделаю всё, что в моих силах, дабы исполнить ваши желания, ваше сиятельство. Однако я был бы рад получить распоряжения вашего сиятельства касательно обеда.

— Право, дорогой господин Бертуччо, — сказал граф, — с тех пор как вы в Париже, вы сделались совсем нервным и, как видно, не в своей тарелке; вы словно перестали меня понимать.

— Но неужели ваше сиятельство не соблаговолит сообщить мне, кого вы ожидаете принять?

— Я и сам ещё не знаю, да и вам знать это ни к чему. «Лукулл обедает у Лукулла» — этого вполне достаточно.

Бертуччо поклонился и вышел из комнаты.