Chapter 46 of 117

Глава 46. Неограниченный кредит

На следующий день, около двух часов пополудни, у ворот дома Монте Кристо остановилась коляска, запряжённая парой великолепных английских лошадей, и человек в синем сюртуке с пуговицами того же цвета, в белом жилете, поверх которого красовалась массивная золотая цепь, в коричневых панталонах, с шевелюрой чёрных волос, спускавшихся так низко на брови, что оставалось лишь гадать, не накладные ли они, — так мало вязался их вороний глянец с глубокими морщинами, врезавшимися в его черты, — словом, человек, которому явно перевалило за пятьдесят, но который желал сойти не более чем за сорокалетнего, высунулся из дверцы кареты, на филёнках которой был изображён баронский герб, и приказал груму справиться у привратника, здесь ли проживает граф Монте Кристо и дома ли он.

В ожидании ответа сидевший в карете разглядывал дом, сад, насколько мог его различить, и ливреи сновавших туда-сюда слуг с вниманием столь пристальным, что оно граничило с бесцеремонностью. Взгляд его был острым, но выдавал скорее хитрость, нежели ум; губы были прямые и такие тонкие, что, смыкаясь, они втягивались внутрь, за зубы; скулы — широкие и выдающиеся, неизменный признак дерзости и лукавства; а низкий покатый лоб и разросшийся затылок, поднимавшийся куда выше больших, грубо вылепленных ушей, довершали физиономию, отнюдь не располагающую к себе, — разве что в глазах тех, кто полагал, будто владелец столь роскошного выезда непременно должен обладать всем, что достойно восхищения и зависти, тем паче когда взор их падал на огромный бриллиант, сверкавший на его сорочке, и на красную ленточку, свисавшую из петлицы.

Грум, повинуясь приказанию, постучал в оконце привратницкой и спросил:

— Скажите, здесь ли проживает граф Монте Кристо?

— Его сиятельство действительно живёт здесь, — отвечал привратник, — но… — прибавил он, бросив вопросительный взгляд на Али. Али отрицательно качнул головой.

— Но что? — спросил грум.

— Его сиятельство сегодня не принимает.

— Тогда вот карточка моего господина, барона Данглара. Вы передадите её графу и скажете, что мой господин, торопясь в Палату, всё же завернул с дороги, дабы иметь честь засвидетельствовать графу своё почтение.

— Я никогда не говорю с его сиятельством, — отвечал привратник, — ваше поручение передаст камердинер.

Грум вернулся к карете.

— Ну что? — спросил Данглар.

Слуга, слегка сконфуженный полученной отповедью, передал слова привратника.

— Скажите на милость, — пробормотал барон Данглар, — коли его величают «сиятельством» и осмеливаются обращаться к нему лишь через камердинера, так это, верно, не граф, а какой-нибудь принц. Впрочем, это не важно; у него на меня аккредитив, так что рано или поздно, когда ему понадобятся его деньги, мне придётся с ним свидеться.

И, откинувшись в глубь кареты, Данглар крикнул кучеру голосом, который разнёсся через всю улицу:

— В Палату депутатов!

Заблаговременно извещённый о визите, Монте Кристо из-за жалюзи своего павильона рассмотрел барона в превосходный лорнет столь же дотошно, сколь сам Данглар изучал дом, сад и слуг.

— Прескверная у этого молодчика физиономия, — с отвращением проговорил граф, пряча лорнет в футляр слоновой кости. — Как это все не шарахаются в стороны при виде этого плоского, скошенного, змеиного лба, круглой ястребиной головы и острого крючковатого носа, точно клюв стервятника? Али! — крикнул он, ударив в бронзовый гонг. Появился Али. — Позови Бертуччо, — сказал граф. Почти тотчас же Бертуччо вошёл в комнату.

— Ваше сиятельство желали меня видеть? — спросил он.

— Да, — отвечал граф. — Ты, без сомнения, заметил лошадей, что несколько минут назад стояли у ворот?

— Разумеется, ваше сиятельство. Я обратил на них внимание из-за их редкой красоты.

— Так как же случилось, — нахмурившись, произнёс Монте Кристо, — что, когда я велел тебе купить мне лучшую пару лошадей во всём Париже, в моих конюшнях не оказалось этой пары, ничуть не хуже моих?

При виде неудовольствия и при гневных нотках в голосе графа Али побледнел и опустил голову.

— Ты тут ни при чём, мой добрый Али, — сказал граф по-арабски с такой мягкостью, какой никто не заподозрил бы в нём ни по голосу, ни по лицу, — ты тут ни при чём. Ты ведь не разбираешься в статях английских лошадей.

Лицо бедняги Али вновь обрело безмятежность.

— Позвольте заверить ваше сиятельство, — сказал Бертуччо, — что лошади, о которых вы говорите, не продавались, когда я покупал ваших.

Монте Кристо пожал плечами.

— Как видно, господин управляющий, — сказал он, — тебе ещё предстоит усвоить, что нет на свете вещи, которую нельзя было бы купить, коль скоро находится охотник заплатить за неё сполна.

— Быть может, ваше сиятельство не осведомлены, что господин Данглар отдал за своих лошадей шестнадцать тысяч франков?

— Прекрасно. Предложи ему вдвое; банкир никогда не упустит случая удвоить свой капитал.

— Ваше сиятельство говорит это всерьёз? — спросил управляющий.

Монте Кристо посмотрел на человека, дерзнувшего усомниться в его словах, взглядом, в котором было равно и удивление, и досада.

— Сегодня вечером мне предстоит визит, — сказал он. — Я желаю, чтобы эти лошади в совершенно новой упряжи были поданы к моему подъезду вместе с каретой.

Бертуччо поклонился и уже собирался удалиться, но, дойдя до двери, остановился и спросил:

— В котором часу ваше сиятельство желает, чтобы карета с лошадьми была готова?

— В пять часов, — отвечал граф.

— Прошу прощения у вашего сиятельства, — робко заметил управляющий, — но осмелюсь сказать, что сейчас уже два часа.

— Мне это отлично известно, — спокойно отвечал Монте Кристо. Затем, обратившись к Али, он сказал: — Проведи всех лошадей из моих конюшен под окнами твоей молодой госпожи, дабы она выбрала тех, что придутся ей по вкусу, для своего выезда. Попроси её также сделать мне одолжение и сказать, не угодно ли ей отобедать со мною; если да, то пусть обед подадут в её покоях. А теперь ступай и вели прийти сюда моему камердинеру.

Едва Али скрылся, как в комнату вошёл камердинер.

— Господин Батистен, — сказал граф, — вы служите у меня уже год — срок, который я обыкновенно отпускаю себе, чтобы судить о достоинствах или недостатках моих людей. Вы мне вполне подходите.

Батистен низко поклонился.

— Мне остаётся лишь узнать, подхожу ли и я вам.

— О ваше сиятельство! — с жаром воскликнул Батистен.

— Извольте выслушать меня до конца, — сказал Монте Кристо. — Вы получаете за свою службу полторы тысячи франков в год — больше, чем иной храбрый младший офицер, что беспрестанно рискует жизнью ради отечества. Вы живёте несравненно лучше многих чиновников, которые трудятся за свои деньги в десять раз усерднее вашего. Сверх того, будучи сами слугой, вы имеете других слуг, которые вам прислуживают, следят за вашим платьем и заботятся о том, чтобы бельё ваше было в надлежащем виде. Наконец, с каждой покупки, что вы совершаете для моего туалета, вы имеете свою прибыль, которая за год составляет сумму, равную вашему жалованью.

— Помилуйте, ваше сиятельство!

— Я не корю вас за это, господин Батистен; но пусть ваша прибыль этим и ограничится. Не скоро сыщете вы место столь же доходное, как то, что вам посчастливилось ныне занимать. Я не притесняю и не обижаю своих слуг ни словом, ни делом. Оплошность я охотно прощаю, но умышленной небрежности или забывчивости — никогда. Приказания мои обыкновенно кратки, ясны и точны; и я скорее готов повторить свои слова дважды, а то и трижды, нежели допустить, чтобы их поняли превратно. Я достаточно богат, чтобы узнавать всё, что мне угодно узнать, и, смею вас уверить, любопытства мне не занимать. Итак, если я проведаю, что вы взяли на себя смелость толковать обо мне с кем бы то ни было — благосклонно или неблагосклонно, — судить о моих поступках или следить за моим поведением, вы в тот же миг покинете мою службу. Теперь можете идти. Я никогда не предостерегаю своих слуг дважды — запомните это.

Батистен поклонился и направился было к двери.

— Я забыл упомянуть, — сказал граф, — что ежегодно откладываю известную сумму на каждого из моих слуг; те, кого я вынужден рассчитать, лишаются (само собою разумеется) всякой доли в этих деньгах, и часть их поступает в общий фонд, накапливающийся для тех, кто остаётся при мне и между кем он будет разделён после моей смерти. Вы служите у меня год, ваш вклад уже начал расти — пусть же он растёт и впредь.

Эта речь, произнесённая в присутствии Али, который, не понимая ни слова из языка, на котором она была сказана, стоял совершенно невозмутимо, произвела на господина Батистена впечатление, понятное лишь тем, кому доводилось изучать нрав и склад французской прислуги.

— Смею заверить ваше сиятельство, — сказал он, — что во всём приложу старание заслужить ваше одобрение и возьму себе за образец господина Али.

— Ни в коем случае, — отвечал граф самым ледяным тоном. — В Али к превосходнейшим качествам примешано немало недостатков. Он никак не может послужить вам образцом для подражания, ибо он не наёмный слуга, как вы, а простой раб — пёс, которого, вздумай он пренебречь своим долгом передо мною, я не прогнал бы со службы, а убил.

Батистен изумлённо раскрыл глаза.

— Вы, кажется, не верите, — сказал Монте Кристо и повторил Али по-арабски то, что только что сказал Батистену по-французски.

Нубиец с улыбкой кивнул в знак согласия со словами господина, затем, опустившись на одно колено, почтительно поцеловал графу руку. Это подтверждение только что преподанного урока довершило изумление и оторопь господина Батистена. Граф сделал знак камердинеру удалиться, а Али — следовать за ним в кабинет, где они долго и о чём-то серьёзно беседовали. Когда стрелка часов показала пять, граф трижды ударил в гонг. Один удар вызывал Али, два — Батистена, три — Бертуччо. Вошёл управляющий.

— Лошадей, — сказал Монте Кристо.

— Они уже поданы к подъезду, запряжённые в карету, как приказало ваше сиятельство. Не угодно ли будет вашему сиятельству, чтобы я его сопровождал?

— Нет, поедут кучер, Али и Батистен.

Граф спустился к подъезду своего особняка и увидел карету, запряжённую той самой парой лошадей, которой он поутру так восхищался, зная, что они принадлежат Данглару. Проходя мимо них, он сказал:

— Хороши, что и говорить, и ты недурно сделал, что купил их, хотя и оплошал, не раздобыв их раньше.

— Право, ваше сиятельство, они достались мне с немалым трудом, да и обошлись в бешеную цену.

— Разве от того, что ты дорого за них заплатил, они стали менее красивы? — спросил граф, пожав плечами.

— Ну, коли ваше сиятельство довольны, то и я большего не желаю. Куда прикажет ваше сиятельство ехать?

— К дому барона Данглара, улица Шоссе-д'Антен.

Разговор этот происходил на террасе, от которой к подъездной аллее вела каменная лестница. Когда Бертуччо с почтительным поклоном уже удалялся, граф окликнул его.

— У меня к тебе ещё одно поручение, господин Бертуччо, — сказал он. — Мне хотелось бы иметь поместье на берегу моря, в Нормандии, — скажем, где-нибудь между Гавром и Булонью. Как видишь, я даю тебе широкий выбор. Совершенно необходимо, чтобы в облюбованном тобою месте была небольшая гавань, бухточка или залив, куда мог бы войти и стать на якорь мой корвет. Осадка его всего пятнадцать футов. Он должен постоянно быть в готовности отплыть, как только мне заблагорассудится подать сигнал. Наведи должные справки о таком месте, и, когда сыщешь подходящее, осмотри его, и, если оно обладает нужными достоинствами, тотчас же купи его на своё имя. Корвет теперь, надо думать, уже на пути в Фекан, не так ли?

— Разумеется, ваше сиятельство; я видел, как он вышел в море в тот самый вечер, когда мы покидали Марсель.

— А яхта?

— Ей приказано было оставаться в Мартиге.

— Отлично. Я желаю, чтобы ты время от времени писал капитанам обоих судов, дабы держать их наготове.

— А пароход?

— Он в Шалоне?

— Да.

— Ему те же распоряжения, что и парусникам.

— Хорошо.

— Когда ты приобретёшь для меня поместье, мне нужны будут постоянные подставы лошадей через каждые десять лье вдоль северной и южной дороги.

— Ваше сиятельство может на меня положиться.

Граф удовлетворённо кивнул, спустился по ступеням террасы и вскочил в карету, которая стремительно понеслась к дому банкира.

Данглар был в ту минуту занят — он председательствовал в комитете по делам железной дороги. Но заседание почти уже закончилось, когда доложили о его посетителе. Едва титул графа коснулся его слуха, как он поднялся и, обращаясь к своим коллегам, состоявшим членами той или другой Палаты, сказал:

— Господа, простите, что покидаю вас столь внезапно; но со мной приключилась пресмешная история. Дело в том, что римские банкиры Томсон и Френч прислали ко мне некоего господина, именующего себя графом Монте-Кристо, и открыли ему у меня неограниченный кредит. Признаюсь, это самое забавное, что случалось со мной за всю мою обширную практику в делах с заграницей, и вы легко поймёте, как оно раззадорило моё любопытство. Нынче утром я взял на себя труд навестить мнимого графа — будь он настоящим графом, он не был бы так богат. Но, поверите ли, «он не принимал». Итак, владелец Монте-Кристо напускает на себя важность, приличествующую какому-нибудь великому миллионеру или капризной красавице. Я навёл справки и выяснил, что дом на Елисейских полях принадлежит ему самому и содержится, безусловно, в весьма пристойном виде. Однако, — продолжал Данглар с одной из своих зловещих усмешек, — распоряжение о неограниченном кредите требует некоторой осмотрительности от банкира, которому оно даётся. Мне очень не терпится увидеть этого человека. Подозреваю, что тут кроется мистификация, но затеявшие её плохо знали, с кем имеют дело. «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!»

Разразившись этой напыщенной речью, произнесённой с такой горячностью, что барон едва не задохнулся, он раскланялся с собравшимися и удалился в свою гостиную, чьё роскошное убранство в белых и золотых тонах произвело в своё время немалый фурор на Шоссе д'Антен. Именно в эту комнату он велел провести гостя, дабы ошеломить его видом такой пышности. Граф стоял перед несколькими копиями Альбано и Фаттоне, которые были всучены банкиру за подлинники; но, будучи всего лишь копиями, они словно ощущали своё унижение оттого, что их поместили рядом с крикливыми красками, покрывавшими потолок.

Граф обернулся, заслышав, как Данглар входит в комнату. Лёгким наклоном головы Данглар пригласил графа сесть, многозначительно указав на золочёное кресло, обитое белым атласом с золотой вышивкой. Граф опустился в него.

— Имею честь, полагаю, говорить с господином де Монте-Кристо.

Граф поклонился.

— А я — с бароном Дангларом, кавалером ордена Почётного легиона и членом Палаты депутатов?

Монте-Кристо повторил все титулы, которые прочёл на визитной карточке барона.

Данглар почувствовал иронию и поджал губы.

— Надеюсь, сударь, вы извините меня за то, что при первом обращении я не назвал вас по титулу, — сказал он, — но вам ведь известно, что мы живём при народной форме правления и что я сам представитель народных свобод.

— Настолько, — отозвался Монте-Кристо, — что, называя себя бароном, вы не желаете называть другого графом.

— Честное слово, сударь, — сказал Данглар с напускной небрежностью, — я не придаю ни малейшего значения подобным пустым отличиям; но дело в том, что я был пожалован баронством, а равно и званием кавалера Почётного легиона за оказанные услуги, однако…

— Однако вы отреклись от своих титулов по примеру господ де Монморанси и Лафайета? Достойный пример для подражания, сударь.

— Не то чтобы совсем, — возразил Данглар, — с прислугой, понимаете ли…

— Понимаю: для ваших слуг вы «ваша милость», журналисты величают вас «сударь», а избиратели зовут «гражданин». Весьма подходящие отличия при конституционном правлении. Я вполне понимаю.

Данглар снова прикусил губу; он видел, что в подобном споре ему не тягаться с Монте-Кристо, и потому поспешил перейти к предметам более для себя удобным.

— Позвольте сообщить вам, граф, — сказал он с поклоном, — что я получил уведомительное письмо от Томсона и Френча из Рима.

— Рад это слышать, барон, — ибо я вынужден притязать на право обращаться к вам на манер вашей прислуги. Живя в стране, где бароны всё ещё бароны по праву рождения, я приобрёл дурную привычку называть людей по их титулам. Что же до уведомительного письма, я в восторге, что оно до вас дошло; это избавит меня от хлопотной и неприятной обязанности самому являться к вам за деньгами. Вы получили надлежащее уведомительное письмо?

— Да, — сказал Данглар, — но, признаться, я не совсем уразумел его смысл.

— В самом деле?

— И потому имел честь навестить вас, дабы испросить разъяснений.

— Извольте, сударь. Я к вашим услугам и готов дать вам любые объяснения, каких вы пожелаете.

— В этом письме, — сказал Данглар, — оно, кажется, при мне, — тут он пошарил в нагрудном кармане, — да, вот оно. Так вот, это письмо открывает графу Монте-Кристо неограниченный кредит в нашем доме.

— Ну что ж, барон, что же тут непонятного?

— Всего лишь слово «неограниченный» — и ничего более, разумеется.

— Разве это слово неизвестно во Франции? Ведь писавшие его — англо-германцы, как вам ведомо.

— О, что до слога письма, тут возразить нечего; но вот что касается юридической силы этого документа, у меня, признаться, есть сомнения.

— Возможно ли? — спросил граф, приняв самый простодушный и чистосердечный вид и тон. — Возможно ли, чтобы Томсон и Френч слыли ненадёжными или несостоятельными банкирами? Скажите же мне, барон, что вы думаете, ибо я, уверяю вас, встревожен, имея у них на руках немалое состояние.

— Томсон и Френч вполне платёжеспособны, — ответил Данглар с почти насмешливой улыбкой, — но слово «неограниченный» в делах финансовых до крайности расплывчато.

— И, стало быть, неограниченно, — сказал Монте-Кристо.

— Именно это я и хотел сказать, — воскликнул Данглар. — Но что расплывчато, то сомнительно; а мудрец сказал: «сомневаешься — воздержись».

— Иными словами, — подхватил Монте-Кристо, — как бы ни были склонны Томсон и Френч к безрассудствам и опрометчивости, барон Данглар не расположен следовать их примеру.

— Отнюдь.

— Яснее ясного: господа Томсон и Френч не полагают пределов своим обязательствам, тогда как обязательства господина Данглара имеют границы; он человек мудрый, по собственному признанию.

— Сударь, — ответил банкир, приосанившись с надменным видом, — размеры моих средств ещё никогда никем не подвергались сомнению.

— Выходит, — холодно заметил Монте-Кристо, — мне суждено быть первым, кто это сделает.

— По какому праву, сударь?

— По праву тех возражений, которые вы выдвинули, и разъяснений, которых потребовали, — а у них, несомненно, должна быть какая-то причина.

Данглар снова прикусил губу. Уже во второй раз он терпел поражение, и на сей раз на собственной почве. Натужная его любезность сидела на нём неловко и граничила почти с дерзостью. Монте-Кристо, напротив, сохранял изящную мягкость обхождения, подкреплённую известной долей простодушия, которое он умел напускать по желанию, и потому имел преимущество.

— Что ж, сударь, — заговорил Данглар после короткого молчания, — я постараюсь выразиться яснее и попрошу вас сообщить мне, на какую сумму вы намерены выписать вексель на моё имя?

— Да ведь, по правде говоря, — ответил Монте-Кристо, твёрдо решив не уступать ни пяди завоёванного, — я потому и желал «неограниченного» кредита, что не знал, сколько именно денег мне может понадобиться.

Банкир решил, что настал час взять верх. Откинувшись в кресле, он произнёс с высокомерным и чванливым видом:

— Прошу вас, не стесняйтесь назвать свои желания; тогда вы убедитесь, что средства дома Данглара, сколь бы ни были они ограниченны, всё же способны удовлетворить самые крупные запросы; и понадобись вам хоть миллион…

— Прошу прощения, — перебил Монте-Кристо.

— Я сказал: миллион, — повторил Данглар с самоуверенностью невежды.

— Но что мне делать с миллионом? — возразил граф. — Милостивый государь, если бы такой малости было мне довольно, я никогда не стал бы утруждать себя открытием счёта. Миллион? Простите мою улыбку, когда вы говорите о сумме, которую я привык носить в бумажнике или дорожном несессере.

И с этими словами Монте-Кристо извлёк из кармана футлярчик с визитными карточками и вынул оттуда два казначейских ордера по пятьсот тысяч франков каждый, оплачиваемых предъявителю по первому требованию. Человека вроде Данглара невозможно было вразумить более деликатным способом. Действие этого откровения было ошеломляющим; он затрепетал, и его едва не хватил апоплексический удар. Зрачки его глаз, когда он вперился в Монте-Кристо, расширились до ужаса.

— Полноте, полноте, — сказал Монте-Кристо, — признайтесь честно, что вы не вполне доверяете Томсону и Френчу. Я понимаю и, предвидя, что так оно может статься, принял, при всём моём неведении в делах, некоторые предосторожности. Взгляните, вот два письма, подобных тому, что получили вы сами: одно от дома Арштейна и Эскелеса из Вены на имя барона Ротшильда, другое выдано лондонским домом Баринга на господина Лаффита. Стоит вам, сударь, сказать слово, и я избавлю вас от всяких тревог, предъявив мой кредитив одному из этих двух домов.

Удар попал в цель, и Данглар был окончательно повержен; дрожащей рукой он взял у графа оба письма, которые тот небрежно держал большим и указательным пальцами, и принялся разглядывать подписи с такой дотошностью, какую граф мог бы счесть оскорбительной, не входи в его нынешние намерения ввести банкира в заблуждение.

— О, сударь, — сказал Данглар, убедившись в подлинности бывших у него в руках документов и поднявшись, словно бы преклоняясь перед могуществом золота, воплощённым в стоявшем перед ним человеке, — три письма о неограниченном кредите! Я более не смею быть недоверчивым, но вы должны простить мне, любезный граф, если я признаюсь, что несколько изумлён.

— Что вы, — отозвался Монте-Кристо с самой изысканной учтивостью, — не из-за таких же пустяковых сумм затруднять ваш банкирский дом. Итак, вы можете ссудить мне некоторую сумму денег, не так ли?

— Сколько вам будет угодно, любезный граф; я к вашим услугам.

— Что ж, — ответил Монте-Кристо, — коль скоро мы поняли друг друга, — а я полагаю, что это так? — Данглар согласно кивнул. — Вы совершенно уверены, что в душе вашей не таится ни тени сомнения или подозрения?

— О, любезный граф, — воскликнул Данглар, — я ни на миг не питал к вам подобного чувства.

— Нет, вы лишь желали убедиться, не более того; но теперь, когда мы пришли к столь ясному согласию и всякое недоверие и подозрение усыплены, мы можем условиться о сумме предполагаемых расходов на первый год — положим, скажем, шесть миллионов…

— Шесть миллионов! — выдохнул Данглар. — Да будет так.

— А если мне понадобится больше, — продолжал Монте-Кристо небрежным тоном, — что ж, я, разумеется, выпишу вексель на ваше имя; но в настоящее время я не намерен оставаться во Франции дольше года, и за этот срок вряд ли превышу названную мною сумму. Впрочем, посмотрим. А пока будьте так любезны прислать мне завтра пятьсот тысяч франков. Я буду дома до полудня, а если нет, то оставлю расписку у своего управляющего.

— Деньги, которые вам угодно получить, будут доставлены к вам завтра к десяти часам утра, любезный граф, — ответил Данглар. — В каком виде прикажете? золотом, серебром или ассигнациями?

— Половину золотом, а другую половину банкнотами, если вам угодно, — сказал граф, поднимаясь с кресла.

— Должен признаться вам, граф, — сказал Данглар, — что доселе я мнил себя осведомлённым о размерах всех крупных состояний Европы, и всё же богатство, подобное вашему, оставалось мне вовсе неведомым. Осмелюсь спросить, давно ли оно у вас?

— Оно принадлежит нашему роду с очень давних пор, — ответил Монте-Кристо, — нечто вроде сокровища, к которому строго воспрещалось прикасаться в течение известного числа лет, за которые накопленные проценты удвоили капитал. Срок, назначенный завещателем для распоряжения этими богатствами, наступил лишь недавно, и лишь в последние несколько лет я стал ими пользоваться. Вот отчего так легко объясняется ваше неведение об этом предмете. Впрочем, вскоре вы будете лучше осведомлены обо мне и моих владениях.

И, произнося эти последние слова, граф сопроводил их одной из тех леденящих улыбок, что некогда наводили ужас на бедного Франца д'Эпине.

— При ваших вкусах и средствах их удовлетворять, — продолжал Данглар, — вы явите такое великолепие, что мы, жалкие бедняки-миллионеры, совершенно померкнем. Если не ошибаюсь, вы поклонник живописи, — по крайней мере, я так рассудил по тому вниманию, с каким вы, казалось, разглядывали мои картины, когда я вошёл в комнату. Если позволите, я буду счастлив показать вам свою картинную галерею, составленную исключительно из творений старинных мастеров — за подлинность коих я ручаюсь. Ни единой современной картины среди них. Я не выношу нынешней школы живописи.

— Вы совершенно правы, отвергая её, за один этот великий её порок — что она ещё не имела времени состариться.

— Или, быть может, вы дозволите мне показать вам несколько прекрасных статуй работы Торвальдсена, Бартолини и Кановы? — все иностранные ваятели, ибо, как вы можете заметить, о наших французских скульпторах я весьма невысокого мнения.

— Вы вправе быть к ним несправедливы, сударь; они ваши соотечественники.

— Но всё это можно отложить на потом, когда мы будем лучше знать друг друга. Пока же я ограничусь (если вам это вполне приятно) тем, что представлю вас баронессе Данглар, — простите моё нетерпение, любезный граф, но такой клиент, как вы, — почти что член семьи.

Монте-Кристо поклонился в знак того, что принимает предложенную честь; Данглар позвонил, и на зов явился лакей в пышной ливрее.

— Баронесса дома? — осведомился Данглар.

— Да, ваша милость, — ответил тот.

— И одна?

— Нет, ваша милость, у госпожи гости.

— Не будет ли вам неприятно встретиться с теми, кто, быть может, находится у баронессы, или же вы желаете сохранить строгое инкогнито?

— О нет, — с улыбкой отвечал Монте-Кристо, — я не присваиваю себе такого права.

— А кто у баронессы? Уж не господин ли Дебрэ? — осведомился Данглар с видом такого снисходительного добродушия, что Монте-Кристо не мог сдержать улыбки, зная тайны семейной жизни банкира.

— Да, ваша милость, — ответил слуга, — господин Дебрэ у госпожи.

Данглар кивнул головой; затем, обратившись к Монте-Кристо, сказал:

— Господин Люсьен Дебрэ — наш старинный друг и личный секретарь министра внутренних дел. Что до моей жены, то должен вам сказать, что, выходя за меня замуж, она унизила своё положение, ибо принадлежит к одному из древнейших родов Франции. Её девичья фамилия — де Сервьер, а первым её мужем был полковник маркиз де Наргон.

— Я не имею чести быть знакомым с госпожою Данглар, но с господином Люсьеном Дебрэ мне уже доводилось встречаться.

— Вот как? — сказал Данглар. — И где же это было?

— В доме господина де Морсера.

— А! Так вы знакомы с молодым виконтом?

— Мы немало времени провели вместе во время карнавала в Риме.

— Верно, верно! — воскликнул Данглар. — Позвольте... не слыхал ли я о каком-то удивительном приключении с разбойниками или ворами, что прятались в развалинах, и о том, как он чудом спасся? Уж не помню, каким образом, но знаю, что по возвращении из Италии он развлекал этими рассказами мою жену и дочь.

— Её милость ожидает вас, господа, — доложил слуга, ходивший узнать волю своей госпожи.

— С вашего позволения, — сказал Данглар с поклоном, — я пойду вперёд, чтобы указать вам дорогу.

— Сделайте одолжение, — отвечал Монте-Кристо, — я следую за вами.