Chapter 18 of 117

Глава 18. Сокровище

Когда наутро Дантес вернулся в камеру своего товарища по заточению, он застал Фариа сидящим и совершенно спокойным. В луче света, проникавшем сквозь узкое окошко его камеры, он держал раскрытым в левой руке — читатель помнит, что только ею он и владел, — лист бумаги, который от долгого скатывания в тугую трубку принял вид цилиндра и никак не желал разворачиваться. Аббат ничего не сказал, лишь показал бумагу Дантесу.

— Что это? — спросил тот.

— Взгляните, — с улыбкой ответил аббат.

— Я смотрел со всем возможным вниманием, — сказал Дантес, — но вижу лишь наполовину сожжённый лист, на котором остались следы готических букв, начертанных каким-то особенным чернилом.

— Этот листок, друг мой, — сказал Фариа, — теперь я могу открыться вам, ибо получил доказательство вашей верности, — этот листок и есть моё сокровище, половина которого с сегодняшнего дня принадлежит вам.

Холодный пот выступил на лбу Дантеса. До этого дня — и как долго! — он избегал разговоров о сокровище, из-за которого аббата обвинили в безумии. С присущей ему деликатностью Эдмон предпочитал не касаться этой болезненной струны, и Фариа тоже хранил молчание. Он принял молчание старика за возвращение рассудка; и вот теперь эти несколько слов, произнесённых Фариа после столь мучительного припадка, казалось, свидетельствовали о серьёзном возврате душевного расстройства.

— Ваше сокровище? — пролепетал Дантес. Фариа улыбнулся.

— Да, — сказал он. — У вас поистине благородная душа, Эдмон, и я по вашей бледности и волнению вижу, что творится сейчас в вашем сердце. Нет, будьте уверены, я не безумец. Это сокровище существует, Дантес, и если мне не суждено было им завладеть, то завладеете вы. Да, именно вы. Никто не хотел меня слушать и никто не верил мне, потому что все считали меня сумасшедшим; но вы, знающий, что это не так, выслушайте меня, а после уж думайте, что вам угодно.

— Увы, — прошептал про себя Эдмон, — вот ужасный возврат болезни! Только этого удара недоставало. — Затем он произнёс вслух: — Дорогой друг, ваш припадок, быть может, утомил вас; не лучше ли вам немного отдохнуть? Завтра, если вам будет угодно, я выслушаю ваш рассказ; сегодня же я хочу заботливо за вами ухаживать. К тому же, — прибавил он, — с сокровищем спешить некуда.

— Напротив, дело это крайней важности, Эдмон! — возразил старик. — Кто знает, не случится ли завтра или послезавтра третий припадок? И тогда — разве не всему конец? Да, я не раз с горькой радостью думал о том, что эти богатства, которых хватило бы, чтобы обеспечить дюжину семейств, навсегда пропадут для тех, кто меня преследует. Эта мысль была для меня местью, и я медленно смаковал её в ночи моей темницы и в отчаянии моего плена. Но теперь, ради любви к вам, я простил свет; теперь, когда я вижу вас, юного и с будущим, полным надежд, — теперь, когда я думаю обо всём, что может дать вам такое открытие, я содрогаюсь при мысли о промедлении и трепещу, как бы не лишить столь достойного человека, как вы, обладания столь огромным скрытым богатством.

Эдмон со вздохом отвернулся.

— Вы упорствуете в своём недоверии, Эдмон, — продолжал Фариа. — Мои слова вас не убедили. Я вижу, вам нужны доказательства. Что ж, тогда прочтите этот листок, который я никому никогда не показывал.

— Завтра, дорогой друг, — сказал Эдмон, не желая потакать безумию старика. — Мне казалось, мы условились не говорить об этом до завтра.

— Так до завтра мы и не будем об этом говорить; но листок прочтите сегодня.

«Не стану его раздражать», — подумал Эдмон и, взяв листок, половина которого отсутствовала — сгорела, без сомнения, по какой-то случайности, — прочёл:

«…то сокровище, которое может достигать двух…

римских скудо в самом дальнем у…

второго отверстия ко…

объявляю принадлежащим ему одн…

наследнику.

25 апреля 149…»

— Ну как? — спросил Фариа, когда молодой человек кончил читать.

— Да что же, — ответил Дантес, — я вижу лишь обрывки строк и бессвязные слова, которые огонь сделал неразборчивыми.

— Да, для вас, друг мой, читающего их впервые; но не для меня, который бледнел над ними долгими ночами, восстановил каждую фразу и завершил каждую мысль.

— И вы полагаете, что открыли скрытый смысл?

— Я уверен в этом, и вы сами сможете судить; но прежде выслушайте историю этого листка.

— Тише! — воскликнул Дантес. — Шаги приближаются… я ухожу… прощайте!

И Дантес, счастливый тем, что избежит рассказа и объяснений, которые лишь подтвердили бы его уверенность в помешательстве друга, скользнул, как змея, по узкому проходу; а Фариа, которому тревога вернула известную долю проворства, ногой задвинул камень на место и прикрыл его циновкой, дабы вернее избежать разоблачения.

Это был комендант, который, узнав от тюремщика о болезни Фариа, пришёл лично его навестить.

Фариа приподнялся, чтобы принять его, избегая всяких движений, дабы скрыть от коменданта паралич, уже наполовину поразивший его смертью. Он боялся, как бы комендант, тронутый жалостью, не приказал перевести его в лучшее помещение и тем самым не разлучил его с молодым товарищем. Но, к счастью, этого не случилось, и комендант ушёл, убеждённый, что бедный безумец, к которому в глубине души питал некоторую привязанность, страдает лишь лёгким недомоганием.

Тем временем Эдмон, сидя на кровати и обхватив голову руками, пытался собрать свои разбежавшиеся мысли. С первого дня их знакомства Фариа во всём был так рассудителен и логичен, так поразительно проницателен, что Эдмон не мог понять, как столь великая мудрость во всём может сочетаться с безумием. Обманывался ли Фариа насчёт своего сокровища, или же весь свет обманывался насчёт Фариа?

Дантес весь день просидел в своей камере, не решаясь вернуться к другу, стараясь тем самым отдалить минуту, когда убедится раз и навсегда, что аббат безумен, — ведь такая уверенность была бы столь ужасна!

Но к вечеру, когда час обычного посещения миновал, Фариа, не видя, чтобы молодой человек появился, попытался двинуться и преодолеть разделявшее их расстояние. Эдмон содрогнулся, услышав мучительные усилия, с какими старик тащился по проходу; нога его была недвижна, а одной рукой он уже не мог владеть. Эдмону пришлось помочь ему, иначе тот не смог бы протиснуться в узкое отверстие, ведущее в камеру Дантеса.

— Вот я, безжалостно вас преследую, — сказал он с благодушной улыбкой. — Вы думали ускользнуть от моей щедрости, но напрасно. Выслушайте меня.

Эдмон понял, что спасения нет, и, уложив старика на кровать, сам сел рядом на табурет.

— Вы знаете, — начал аббат, — что я был секретарём и близким другом кардинала Спада, последнего из князей этого имени. Этому достойному вельможе я обязан всем счастьем, какое знал в жизни. Он не был богат, хотя богатство его рода вошло в поговорку, и я часто слышал выражение: «богат, как Спада». Но он, подобно молве, жил этой славой богатства; его дворец был моим раем. Я был наставником его племянников, ныне покойных; а когда он остался один на свете, я старался безграничной преданностью его воле воздать ему за всё, что он сделал для меня за десять лет неослабной доброты. Дом кардинала не имел для меня тайн. Я часто видел, как мой благородный покровитель делал пометки в старинных фолиантах и жадно рылся в пыльных семейных рукописях. Однажды, когда я укорял его за эти бесплодные поиски и сетовал на подавленность духа, которая за ними следовала, он взглянул на меня и, горько улыбнувшись, раскрыл том, посвящённый истории города Рима. Там, в двадцатой главе «Жизни папы Александра VI», были следующие строки, которых мне никогда не забыть:

«Великие войны в Романье окончились; Чезаре Борджа, завершивший свои завоевания, нуждался в деньгах, чтобы купить всю Италию. Папа тоже нуждался в деньгах, чтобы покончить дело с Людовиком XII, королём Франции, который, несмотря на недавние неудачи, оставался грозен; и потому необходимо было прибегнуть к какому-нибудь прибыльному предприятию, что было делом весьма трудным при обнищании истощённой Италии. Его святейшеству пришла в голову мысль. Он решил назначить двух кардиналов».

Избрав двух знатнейших особ Рима, а главное — людей богатых, — вот на какую выгоду рассчитывал святой отец. Прежде всего, он мог продать высокие звания и блистательные должности, которые кардиналы уже занимали; а кроме того, у него оставались на продажу две шапки. Была и третья цель, о которой будет сказано ниже.

Папа и Чезаре Борджа сперва подыскали двух будущих кардиналов; ими стали Джованни Роспильози, занимавший четыре из высших должностей Святого престола, и Чезаре Спада, один из благороднейших и богатейших римских вельмож; оба сознавали, какая великая честь оказана им милостью папы. Они были честолюбивы, и Чезаре Борджа быстро нашёл покупателей на их должности. В итоге Роспильози и Спада заплатили за то, чтобы стать кардиналами, а восемь других лиц заплатили за должности, которые кардиналы занимали до своего возвышения, и, таким образом, восемьсот тысяч скудо перешли в сундуки дельцов.

Пора теперь перейти к последней части предприятия. Папа осыпал Роспильози и Спада знаками внимания, вручил им кардинальские регалии и убедил их устроить свои дела и поселиться в Риме. Затем папа и Чезаре Борджа пригласили обоих кардиналов на обед. Тут между святым отцом и его сыном возник спор. Чезаре полагал, что можно воспользоваться одним из тех средств, которые он всегда держал наготове для друзей, а именно, во-первых, знаменитым ключом, который вручали известным особам с просьбой пойти и отпереть указанный шкаф. Этот ключ был снабжён небольшим железным остриём — оплошность со стороны слесаря. Когда его нажимали, чтобы открыть шкаф, замок которого туго поддавался, человек накалывался на это остриё и на другой день умирал. Было ещё кольцо с львиной головой, которое Чезаре надевал, когда хотел приветствовать друзей рукопожатием. Лев кусал удостоенную такой чести руку, и через двадцать четыре часа укус оказывался смертельным.

Чезаре предложил отцу либо попросить кардиналов отпереть шкаф, либо пожать им руки; но Александр VI ответил: «Что же касается достойных кардиналов Спада и Роспильози, то пригласим-ка обоих к обеду, что-то мне подсказывает, что эти деньги мы вернём. К тому же ты забываешь, Чезаре, что несварение желудка обнаруживается тотчас, тогда как укол или укус дают отсрочку на день-другой». Чезаре уступил столь убедительному доводу, и кардиналов пригласили к обеду.

Стол был накрыт в винограднике, принадлежавшем папе, близ Сан-Пьердарена, в прелестном уголке, о котором кардиналы прекрасно знали понаслышке. Роспильози, весьма воодушевлённый своим новым саном, явился с отменным аппетитом и самой любезной миной. Спада же, человек осторожный и горячо привязанный к единственному племяннику, молодому капитану, подававшему величайшие надежды, взял бумагу и перо и составил завещание. Затем он послал сказать племяннику, чтобы тот ждал его близ виноградника; но, по-видимому, слуга его не нашёл.

Спада знал, что означают подобные приглашения; с тех пор как христианство, столь высоко цивилизующее, распространилось в Риме, уже не центурион являлся от тирана с посланием: «Цезарь повелевает тебе умереть», — но легат a latere приходил с улыбкой на устах, чтобы передать от папы: «Его святейшество просит вас отобедать с ним».

Спада отправился в Сан-Пьердарена часа в два. Папа его ждал. Первое, что бросилось в глаза Спада, был его племянник в полном парадном облачении, которому Чезаре Борджа оказывал самые подчёркнутые знаки внимания. Спада побледнел, а Чезаре взглянул на него с насмешливым видом, показывавшим, что он всё предвидел и что западня расставлена искусно.

Приступили к обеду, и Спада успел лишь спросить племянника, получил ли тот его послание. Племянник ответил, что нет, отлично понимая смысл вопроса. Было уже поздно, ибо он уже выпил бокал превосходного вина, нарочно поставленного перед ним папским дворецким. В тот же миг Спада увидел, что и к нему подносят другую бутылку, отведать которую его настойчиво просили. Час спустя врач объявил, что оба отравлены грибами. Спада умер на пороге виноградника; племянник испустил дух у собственных дверей, делая знаки, которых жена его не могла понять.

Тогда Чезаре и папа поспешили наложить руку на наследство под предлогом розыска бумаг покойного. Но всё наследство состояло лишь в клочке бумаги, на котором Спада написал: «Завещаю моему возлюбленному племяннику мои сундуки, мои книги и среди прочего мой молитвенник с золотыми уголками, который прошу его сохранить в память о любящем его дяде».

Наследники искали повсюду, любовались молитвенником, забрали мебель и были крайне изумлены тем, что Спада, богач, оказался в действительности беднейшим из дядюшек — никаких сокровищ, разве что сокровища науки, заключённые в библиотеке и лабораториях. Вот и всё. Чезаре и его отец искали, осматривали, всё выведывали, но не нашли ничего или почти ничего: не более нескольких тысяч скудо в столовом серебре и примерно столько же наличными; но племянник перед смертью успел сказать жене: «Хорошенько поищите среди бумаг моего дяди; там есть завещание».

— Они искали ещё усерднее, чем достойные наследники, но всё было напрасно. Оставались два дворца да виноградник за Палатинским холмом; однако в те времена недвижимость ценилась невысоко, и оба дворца с виноградником так и остались за семейством, поскольку не разжигали алчности папы и его сына. Шли месяцы, шли годы. Александр Шестой умер, отравленный, — вы знаете, по какой ошибке. Чезаре, отравленный тогда же, спасся, сбросив кожу, точно змея; но новая кожа так покрылась пятнами от яда, что стала похожа на тигриную шкуру. Затем, вынужденный покинуть Рим, он отправился и погиб безвестно в ночной стычке, едва замеченный историей.

— После смерти папы и изгнания его сына можно было ожидать, что семейство Спада вернёт себе то блистательное положение, какое занимало до времён кардинала; но этого не случилось. Спада пребывали в сомнительном достатке, над этим тёмным делом висела тайна, и людская молва твердила, будто Чезаре, политик более искусный, чем его отец, отобрал у папы состояние обоих кардиналов. Я говорю обоих, ибо кардинал Роспильози, не принявший никаких предосторожностей, был обобран дочиста.

— До этого места, — сказал Фариа, прерывая нить своего рассказа, — всё это, без сомнения, кажется вам совершенно бессмысленным, не так ли?

— О друг мой, — воскликнул Дантес, — напротив, мне чудится, будто я читаю увлекательнейшее повествование; продолжайте, умоляю вас.

— Продолжаю. Семейство мало-помалу свыклось со своим безвестием. Годы шли, и среди потомков были воины, были дипломаты, были духовные лица, были банкиры; иные разбогатели, иные разорились. Дохожу теперь до последнего в роду, у кого я был секретарём, — до графа Спада. Я не раз слышал, как он сетовал на несоответствие между своим положением и своим состоянием; и я посоветовал ему обратить всё, чем он владел, в пожизненную ренту. Он так и поступил и тем удвоил свой доход. Прославленный молитвенник остался в семье и находился во владении графа. Его передавали от отца к сыну, ибо необычное условие единственного отысканного завещания заставляло видеть в нём подлинную реликвию, хранимую в роду с суеверным благоговением. То была книга с прекрасными иллюстрациями и великолепными готическими буквами, столь отягчённая золотом, что в дни особо торжественные слуга всегда нёс её перед кардиналом.

— При виде всевозможных бумаг — грамот, договоров, пергаментов, что хранились в семейных архивах и все восходили к отравленному кардиналу, я, в свой черёд, принялся исследовать необъятные связки документов, подобно двадцати служителям, управляющим, секретарям до меня; но, несмотря на самые дотошные разыскания, я не нашёл — ничего. И всё же я прочёл, я даже написал обстоятельную историю рода Борджа единственно затем, чтобы удостовериться, не приросло ли к их богатствам что-либо со смертью кардинала Чезаре Спада; но сумел проследить лишь приобретение имущества кардинала Роспильози, его товарища по несчастью.

— Тогда я почти уверился, что наследство не пошло на пользу ни Борджа, ни семейству, но осталось невостребованным, точно сокровища из «Тысячи и одной ночи», дремлющие в недрах земли под оком джинна. Я искал, рылся, считал, тысячу и тысячу раз высчитывал доходы и расходы рода за триста лет. Всё впустую. Я оставался в неведении, а граф Спада — в бедности.

— Мой покровитель умер. Из своей ренты он выделил семейные бумаги, свою библиотеку в пять тысяч томов и свой знаменитый молитвенник. Всё это он завещал мне вместе с тысячей римских скудо, что были у него наличными, с условием, чтобы я служил заупокойные мессы в годовщину его смерти и составил родословное древо и историю его рода. Всё это я исполнил в точности. Будьте покойны, дорогой мой Эдмон, мы близимся к развязке.

— В тысяча восемьсот седьмом году, за месяц до моего ареста и через две недели после смерти графа Спада, двадцать пятого декабря (вы сейчас увидите, отчего это число врезалось мне в память), я в тысячный раз перечитывал бумаги, которые приводил в порядок, ибо дворец был продан постороннему, и я собирался покинуть Рим и обосноваться во Флоренции, намереваясь увезти с собою двенадцать тысяч франков, которыми располагал, свою библиотеку и знаменитый молитвенник; и вот, утомлённый неотступным трудом над одним и тем же, отяжелевший после плотного обеда, я уронил голову на руки и уснул около трёх часов пополудни.

— Проснулся я, когда часы били шесть. Я поднял голову; вокруг стояла кромешная тьма. Я позвонил, требуя огня, но, так как никто не явился, решил добыть его сам. Это было, впрочем, лишь предвкушением той простой жизни, к которой мне вскоре предстояло поневоле привыкнуть. Я взял в одну руку восковую свечу, а другой стал шарить в поисках клочка бумаги (моя коробка со спичками была пуста), чтобы зажечь его от маленького язычка пламени, ещё игравшего в углях. Опасаясь, однако, употребить какую-нибудь ценную бумагу, я на миг заколебался, но тут вспомнил, что видел в знаменитом молитвеннике, лежавшем на столе подле меня, старый лист, совсем пожелтевший от времени, который веками служил закладкой и хранился там по просьбе наследников. Я нащупал его, нашёл, скрутил и, поднеся к угасающему пламени, поджёг.

— Но под моими пальцами, словно по волшебству, по мере того как огонь поднимался, я увидел, как на бумаге проступают желтоватые письмена. Я схватил её, погасил пламя со всей поспешностью, на какую был способен, зажёг свою свечу от самих углей и с несказанным волнением развернул смятый лист, поняв, когда сделал это, что письмена были начертаны таинственными симпатическими чернилами, проступающими лишь под действием огня; почти треть листа была уже уничтожена пламенем. Это и есть та бумага, которую вы читали нынче утром; прочтите её ещё раз, Дантес, а затем я восполню для вас недостающие слова и разорванный смысл.

Фариа с торжествующим видом протянул бумагу Дантесу, и тот на сей раз прочёл следующие слова, начертанные чернилами красноватого, ржавого оттенка:

«Сего 25 дня апреля 1498 года, бу...

Александром VI, и опасаясь, что, не...

он пожелает стать моим наследником и уго...

и Бентивольо, которые были отравлены,...

единственному наследнику, что я за...

и который посещал вместе со мною, а именно на...

острове Монте-Кристо, всё, чем я вла...

драгоценности, алмазы, самоцветы; что лишь я...

может достигать почти двух милли...

найдёт, приподняв двадцатый ка...

бухты к востоку по прямой линии. Два вхо...

в этих пещерах; сокровище в самом дальнем у...

каковое сокровище я завещаю и оставляю це...

как единственному моему наследнику.

25 апреля 1498 года.

Чеза...»

— А теперь, — сказал аббат, — прочтите вот эту другую бумагу. — И он подал Дантесу второй лист с обрывками написанных на нём строк, которые Эдмон прочёл так:

«...приглашённый на обед его Святейшеством

...не довольствуясь тем, что заставил меня заплатить за мою шапку,

...готовит мне участь кардиналов Капрара

...объявляю моему племяннику Гвидо Спада

...роно в месте, которое ему известно

...пещеры малого

...дел слитками, золотом, деньгами,

...знает о существовании этого сокровища, которое

...онов римских скудо, и которое он

...мень от малой

...да сделаны

...гол во второй;

...ликом ему

...ре † Спада».

Фариа следил за ним взволнованным взглядом.

— А теперь, — сказал он, увидев, что Дантес прочёл последнюю строку, — сложите оба обрывка вместе и судите сами. — Дантес повиновался, и соединённые куски дали следующее:

«Сего 25 дня апреля 1498 года, бу...дучи приглашён на обед его Святейшеством Александром VI, и опасаясь, что, не...довольствуясь тем, что заставил меня заплатить за мою шапку, он пожелает стать моим наследником и уго...товит мне участь кардиналов Капрара и Бентивольо, которые были отравлены,...объявляю моему племяннику Гвидо Спада, единственному наследнику, что я за...роно в месте, которое ему известно и который посещал вместе со мною, а именно на...пещеры малого острове Монте-Кристо, всё, чем я вла...дел слитками, золотом, деньгами, драгоценности, алмазы, самоцветы; что лишь я...знает о существовании этого сокровища, которое может достигать почти двух милли...онов римских скудо, и которое он найдёт, приподняв двадцатый ка...мень от малой бухты к востоку по прямой линии. Два вхо...да сделаны в этих пещерах; сокровище в самом дальнем у...гол во второй; каковое сокровище я завещаю и оставляю це...ликом ему как единственному моему наследнику. 25 апреля 1498 года. Чеза...ре † Спада».

— Ну как, теперь вы понимаете? — спросил Фариа.

— Это завещание кардинала Спада, та самая грамота, которую столь долго искали, — ответил Эдмон, всё ещё не веря.

— Да, тысячу раз да!

— И кто восполнил его так, как оно теперь есть?

— Я. С помощью уцелевшего обрывка я угадал остальное; измеряя длину строк по ширине листа и постигая скрытый смысл через тот, что был отчасти открыт, — как в пещере нас ведёт слабый луч света над головою.

— И что же вы сделали, придя к этому заключению?

— Я решил отправиться в путь и отправился в тот же миг, унося с собою начало моего великого труда — единства Итальянского королевства; но с некоторых пор имперская полиция (которая в ту пору, вопреки желаниям Наполеона, едва у него родился сын, хотела раздробления провинций) не спускала с меня глаз; и мой поспешный отъезд, причину которого она не сумела разгадать, возбудив её подозрения, привёл к тому, что меня арестовали в ту самую минуту, когда я покидал Пьомбино.

— Итак, — продолжал Фариа, обращаясь к Дантесу с почти отеческим выражением, — итак, дорогой мой мальчик, теперь вы знаете столько же, сколько и я сам. Если мы когда-нибудь бежим отсюда вместе, половина этого сокровища ваша; если я умру здесь, а вы спасётесь один, оно всё принадлежит вам.

— Но, — спросил Дантес, колеблясь, — нет ли у этого сокровища на свете более законного владельца, нежели мы с вами?

— Нет, нет, будьте на сей счёт покойны; род угас. К тому же последний граф Спада сделал меня своим наследником, завещав мне этот символический молитвенник, он завещал мне всё, что тот содержал; нет, нет, пусть ваша совесть будет спокойна на этот счёт. Если мы завладеем этим богатством, то сможем наслаждаться им без угрызений.

— И вы говорите, что это сокровище доходит до...

— Двух миллионов римских скудо; почти тринадцати миллионов на наши деньги.

— Немыслимо! — сказал Дантес, поражённый огромностью суммы.

— Немыслимо? отчего же? — спросил старик. — Род Спада был одним из старейших и могущественнейших в пятнадцатом веке; а в те времена, когда недоставало иных способов помещать деньги, подобные скопления золота и драгоценностей были отнюдь не редкостью; и по сей день есть римские семьи, умирающие с голоду, хотя и владеющие почти миллионом в алмазах и драгоценностях, перешедших к ним по майорату, к которым они не смеют прикоснуться.

Эдмону чудилось, будто он видит сон, — он колебался между неверием и радостью.

— Я так долго таил от вас эту тайну, — продолжал Фариа, — лишь затем, чтобы испытать ваш характер, а потом поразить вас. Если бы мы бежали до того, как меня поразила каталепсия, я привёл бы вас на Монте-Кристо; теперь же, — прибавил он со вздохом, — это вы приведёте меня туда. Что же, Дантес, вы меня не благодарите?

— Это сокровище принадлежит вам, дорогой друг, — ответил Дантес, — и только вам. Я не имею на него никакого права. Я вам не родня.

— Вы мой сын, Дантес, — воскликнул старик. — Вы дитя моего заточения. Мой сан обрёк меня на безбрачие. Господь послал вас мне, чтобы утешить разом и человека, который не мог стать отцом, и узника, который не мог обрести свободу.

И Фариа протянул юноше руку — единственную, что ещё повиновалась ему, — а тот бросился ему на шею и заплакал.