Защита Лужина: Последняя партия

Часть первая. Пробуждение

Он не умер.

Это было первое, что понял Лужин, когда очнулся. Белый потолок, белые стены, запах карболки и чего-то ещё — чего-то больничного, знакомого по детским болезням. Он лежал на узкой койке, и всё тело болело так, словно его долго и методично избивали.

— Александр Иванович, вы меня слышите?

Голос был мужской, мягкий, с лёгким прибалтийским акцентом. Лужин скосил глаза и увидел человека в белом халате — немолодого, с аккуратной седой бородкой и внимательными глазами за стёклами пенсне.

— Слышу, — прохрипел Лужин и удивился собственному голосу — сиплому, чужому.

— Прекрасно. Вы в клинике доктора Штерна. Я — доктор Вайсман. Вы помните, что произошло?

Лужин помнил. Окно. Холод. Падение. Он выбрал вечный шах — единственный ход, который мог прекратить эту невыносимую партию. Но партия, очевидно, не прекратилась.

— Упал, — сказал он коротко.

— Да. С третьего этажа. Вам повезло — внизу был навес, он смягчил удар. Сломаны три ребра и левая рука, множественные ушибы. Но вы живы, Александр Иванович. Живы.

Доктор произнёс это так, словно сообщал радостную новость. Лужин закрыл глаза. Живы. Это слово не имело никакого смысла.

Прошла неделя. Потом другая. Лужин лежал, смотрел в потолок и не думал ни о чём. Это было странное состояние — впервые за много лет в его голове была тишина. Никаких комбинаций, никаких вариантов, никаких шахматных призраков. Просто белый потолок и белая тишина.

Жена приходила каждый день. Она похудела, под глазами залегли тени, но голос её был ровным и ласковым, как всегда. Она читала ему вслух — не газеты (он запретил газеты, там могли быть шахматные новости), а старые романы: Диккенса, Тургенева, Гончарова. Лужин слушал и не слышал. Он просто смотрел на её лицо и думал, что она, наверное, единственный человек в мире, который любит его просто так — не за шахматы, не за гениальность, а за него самого, толстого, неловкого, странного.

— Я не хотел тебя оставлять, — сказал он однажды. — Я хотел... прекратить.

— Я знаю, — ответила она и взяла его руку. — Но теперь ты здесь. И мы справимся.

Часть вторая. Мальчик

В клинике был сад. Когда Лужину разрешили вставать, он проводил там часы, сидя на скамейке и глядя на деревья. Осень была мягкая, золотая, листья падали медленно, как замедленные кадры в синематографе.

Однажды к нему подошёл мальчик — лет двенадцати, тонкий, с большими тёмными глазами. Лужин узнал эти глаза — он видел их в зеркале в детстве. Глаза человека, который видит что-то невидимое другим.

— Вы — Лужин? — спросил мальчик. — Тот самый?

— Какой — тот самый? — Лужин насторожился.

— Шахматист. Я читал про вас. Вы играли с Турати.

Лужин молчал. Турати. Это имя было как удар под дых.

— Меня зовут Миша, — продолжал мальчик, не смущаясь молчанием. — Я тоже здесь... лечусь. Они говорят, что у меня нервное истощение. — Он усмехнулся по-взрослому. — А на самом деле я просто слишком много играю в шахматы.

Лужин посмотрел на него внимательно.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что вы понимаете. Другие не понимают. Они думают, что шахматы — это игра. А это... — Мальчик замялся, подбирая слова. — Это как другой мир. Настоящий мир. А этот, — он обвёл рукой сад, деревья, небо, — этот ненастоящий.

Лужин почувствовал, как что-то сжимается внутри. Он узнавал эти слова. Он сам мог бы сказать их — двадцать, тридцать лет назад.

— Ты ошибаешься, — сказал он медленно. — Этот мир настоящий. Шахматы — только отражение. Красивое, совершенное отражение, но... — Он замолчал, не зная, как объяснить то, что сам понял только после падения из окна.

— Но что? — Мальчик смотрел на него жадно.

— Отражение может поглотить тебя. Ты станешь частью его, и тогда... тогда ты исчезнешь. Понимаешь?

Миша молчал. Потом сел рядом на скамейку.

— Расскажите мне про Турати.

И Лужин, сам не понимая почему, начал рассказывать.

Часть третья. Новая защита

Они стали встречаться каждый день. Лужин рассказывал о шахматах — не о комбинациях и вариантах, а о том, что стояло за ними. О красоте геометрии, о музыке ходов, о поэзии позиции. Он никогда раньше не говорил об этом вслух — да и некому было говорить.

Миша слушал, задавал вопросы, спорил. Он был талантлив — это Лужин видел сразу. Может быть, даже более талантлив, чем он сам в его возрасте. Но в мальчике была та же опасная одержимость, та же готовность провалиться в шахматный мир и не вернуться.

— Ты должен научиться останавливаться, — говорил Лужин. — Это самое трудное. Я не умел. Я думал, что шахматы — это всё. А они — только часть. Важная часть, но только часть.

— А что ещё? — спрашивал Миша.

Лужин думал. Что ещё? Жена. Её руки, её голос, её терпение. Этот сад. Эти деревья. Запах осени. Вкус чая с вареньем, которое приносила сестра милосердия.

— Жизнь, — сказал он наконец. — Просто жизнь.

Однажды Миша принёс шахматную доску.

— Сыграем?

Лужин похолодел. Шахматы. Нет. Он не мог. Не должен был.

— Я не играю больше, — сказал он.

— Я знаю. Но... — Миша поставил доску на скамейку между ними. — Просто одну партию. Не для победы. Для... я не знаю. Для красоты?

Лужин смотрел на доску. Шестьдесят четыре клетки, чёрные и белые, как его жизнь. Он чувствовал, как просыпается что-то внутри — не тот ужас, не та одержимость, а что-то другое. Что-то, что он потерял очень давно.

Он взял белую пешку и поставил на е4.

Они играли медленно, останавливаясь, обсуждая ходы. Это была странная партия — не борьба, а разговор. Они строили позицию вместе, как архитекторы строят здание, любуясь каждым элементом.

— Видишь? — говорил Лужин. — Вот здесь конь занимает идеальное поле. А вот здесь пешечная структура создаёт... — Он искал слово. — Гармонию.

— Как в музыке, — сказал Миша.

— Да. Как в музыке.

Партия закончилась вничью. Но это было неважно. Важно было то, что Лужин впервые за много лет смотрел на шахматную доску без страха. Шахматы не поглотили его. Он остался здесь, в саду, рядом с этим мальчиком, под этим осенним небом.

Эпилог

Лужин вышел из клиники весной. Жена встретила его у ворот — в новом платье, с букетом первых фиалок.

— Поедем домой, — сказала она.

— Да, — ответил он. — Домой.

Он больше не играл в турнирах. Но иногда, по вечерам, они с женой доставали старую доску, и он показывал ей партии — не свои, а чужие, красивые, гениальные. Она не понимала комбинаций, но видела, как светится его лицо, и этого было достаточно.

А с Мишей они переписывались много лет. Мальчик стал мастером, потом гроссмейстером. Но он никогда не забывал уроков в том осеннем саду.

«Вы научили меня главному, — писал он Лужину. — Шахматы — это искусство. А искусство должно служить жизни, а не заменять её».

Лужин улыбался, читая эти письма. Он нашёл свою защиту — не на доске, а в жизни. И эта защита оказалась надёжнее любой шахматной.