Воскресение: Неоконченная глава — Последняя дорога Нехлюдова

Прошло три месяца с тех пор, как Дмитрий Иванович Нехлюдов простился с Катюшей на этапе, и каждый день этих месяцев был для него днём нового рождения. Он шёл пешком из Иркутска во Владивосток, следуя за партией ссыльных, в которой находились политические, ставшие теперь его друзьями.

Сибирский тракт расстилался перед ним бесконечной лентой, и странное чувство — не то свободы, не то обречённости — владело его душой. Нехлюдов понимал, что прежняя жизнь его кончилась навсегда, что возврата к петербургским гостиным, к московскому имению нет и быть не может. Но это сознание не угнетало его, а напротив — наполняло тем особенным спокойствием, которое он испытывал только в детстве, когда мир казался простым и ясным.

— Дмитрий Иванович! — окликнул его Симонсон, тот самый политический, который увёз с собою Катюшу. — Вы нынче опять не спали?

Нехлюдов обернулся. Симонсон догонял его большими шагами, и лицо его выражало то обычное для него сочетание упрямства и доброты, которое делало его похожим на упорного, но доброго быка.

— Спал, — ответил Нехлюдов. — Но проснулся рано. Здесь, в Сибири, я сплю лучше, чем спал когда-либо.

— Это воздух, — сказал Симонсон. — И труд. Человек должен трудиться.

Они пошли рядом. Впереди тянулась партия арестантов, и звон кандалов мешался с утренним пением птиц. Конвойные солдаты шли по бокам, но без той злобы, которую Нехлюдов видел в начале пути: даже они, казалось, смягчились в этой бескрайней земле.

— Я получил письмо от Катерины Михайловны, — сказал вдруг Симонсон, и Нехлюдов почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. — Она просила передать вам поклон.

— Благодарю вас, — ответил Нехлюдов. — Как она?

— Хорошо. Работает в больнице при поселении. Доктор говорит, что у неё дар — больные её любят.

Нехлюдов кивнул. Он знал, что Катюша нашла своё место, и это знание было для него источником тихой радости, не похожей на ту мучительную любовь, которую он испытывал прежде. То, что связывало их теперь, было чем-то большим, чем любовь, — это было общее понимание жизни, общее движение к свету.

— Симонсон, — сказал он после долгого молчания, — вы счастливы?

Симонсон посмотрел на него с удивлением.

— Счастлив? — переспросил он. — Я не думаю о счастье. Я думаю о том, что нужно делать.

— Но разве это не одно и то же?

Симонсон задумался.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, вы правы.

Они прошли ещё версту, и Нехлюдов думал о том странном пути, который привёл его сюда. Он вспоминал себя — того себя, который сидел в присяжных и увидел Катюшу на скамье подсудимых. Он вспоминал своё первое потрясение, свой стыд, свою решимость исправить содеянное зло. И он понимал теперь, что всё это было только началом, только первыми шагами на пути, который не имел конца.

«Евангелие, — думал он, — учит нас прощать. Но прощение — это не забвение зла, а понимание его. Понять — значит увидеть в другом человеке такого же человека, как ты сам, со всеми его слабостями и возможностями. И когда ты понимаешь это, ты уже не можешь ненавидеть».

К полудню партия остановилась на отдых у небольшой деревни. Крестьяне вышли смотреть на арестантов, и их лица выражали то сочувствие, которое Нехлюдов видел на всём протяжении пути. Здесь, в Сибири, каторжников не боялись и не презирали — их жалели, как жалеют несчастных, попавших в беду.

Одна старуха подошла к Нехлюдову и протянула ему краюху хлеба.

— Поешь, барин, — сказала она. — Вижу, что барин, хоть и одет, как все.

— Благодарю вас, — ответил Нехлюдов, принимая хлеб. — Но я не арестант. Я иду добровольно.

Старуха посмотрела на него с удивлением.

— Добровольно? — переспросила она. — Зачем же добровольно?

Нехлюдов не знал, что ответить. Как объяснить этой простой женщине то, что он сам понимал только сердцем, а не разумом?

— Так нужно, — сказал он наконец.

Старуха кивнула.

— Коли нужно, стало быть, нужно, — согласилась она. — Господь, он знает.

Она перекрестила его и ушла, и Нехлюдов долго смотрел ей вслед, чувствуя, как глаза его наполняются слезами. Вот она, истинная вера, думал он. Не та вера, которой учат в церквах, с её обрядами и догматами, а простая, детская вера в то, что мир имеет смысл, что страдания не напрасны, что добро побеждает.

Вечером, когда партия остановилась на ночлег в пространном бараке, к Нехлюдову подошёл молодой политический по фамилии Крылов, с которым он успел сблизиться за время пути.

— Дмитрий Иванович, — сказал Крылов, — я хотел спросить вас... Вы читали Евангелие, которое носите с собой?

— Читаю каждый день, — ответил Нехлюдов.

— И что же вы там находите? — спросил Крылов с тем полуироническим выражением, которое было свойственно молодым революционерам. — Смирение? Покорность?

Нехлюдов улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Я нахожу там правду. Ту самую правду, которую вы ищете в своих политических доктринах, только выраженную проще и яснее.

— Какую же правду?

— Что все люди равны. Что богатство есть зло. Что нельзя служить Богу и мамоне. Что нужно любить ближнего, как себя.

Крылов задумался.

— Но ведь это только слова, — сказал он. — А мы хотим дела. Мы хотим изменить мир.

— И я хочу изменить мир, — ответил Нехлюдов. — Только я начинаю с себя. Нельзя изменить мир, не изменив себя. Это главный закон.

— Вы думаете, что если каждый изменит себя, мир изменится сам собой?

— Да, — сказал Нехлюдов. — Именно так. Мир есть отражение людей, которые в нём живут. Если люди станут лучше, мир станет лучше. Это неизбежно.

Крылов покачал головой.

— Это слишком медленно, — сказал он. — Люди страдают сейчас. Они не могут ждать.

— Но разве ваш путь быстрее? — спросил Нехлюдов. — Разве революции не приносят новых страданий? Разве насилие не порождает новое насилие?

Он говорил мягко, без желания спорить, и Крылов почувствовал это.

— Может быть, вы правы, — сказал он задумчиво. — Может быть... Но я не могу просто сидеть и ждать. Я должен что-то делать.

— И вы делаете, — сказал Нехлюдов. — Вы здесь, в кандалах, за свои убеждения. Это уже много. Это уже жертва.

Они замолчали, и в тишине было слышно только тяжёлое дыхание спящих арестантов да далёкий вой волков.

Нехлюдов лёг на нары и закрыл глаза, но сон не шёл к нему. Он думал о своей жизни — о том, как странно и неожиданно она повернулась. Он, князь Нехлюдов, владелец тысяч десятин земли, лежал теперь на тюремных нарах, среди воров и убийц, среди политических и бродяг — и чувствовал себя на своём месте.

Он вспомнил тётушек — Софью Ивановну и Марью Ивановну, которые умерли, так и не поняв его решения раздать землю крестьянам. Он вспомнил Мисси Корчагину, которая, вероятно, давно вышла замуж за какого-нибудь сановника и ведёт ту пустую светскую жизнь, от которой он бежал. Он вспомнил друзей молодости, их споры о добре и зле, их мечты о справедливости — и думал о том, как далеко он ушёл от всего этого.

Но более всего он думал о Катюше — о той Катюше, которую погубил в юности, и о той, которую встретил на суде, и о той, которую видел в последний раз три месяца назад, уходящей по этапу рядом с Симонсоном. Три разных женщины — и одна судьба, связанная с его судьбой навеки.

«Странно, — думал он, — что я не чувствую ревности к Симонсону. Странно, что я рад тому, что она нашла человека, который любит её. Может быть, это и есть настоящая любовь — желать счастья другому, даже если это счастье не с тобой?»

Он заснул под утро и видел сон — простой и светлый сон о поле, залитом солнцем, о детях, играющих на лугу, о мире, в котором нет ни богатых, ни бедных, ни господ, ни рабов. И когда он проснулся, то первое, что увидел, был рассвет над сибирской тайгой — розовый, чистый, обещающий новый день.

Партия снова тронулась в путь, и Нехлюдов шёл вместе со всеми, и шаги его были легки, несмотря на усталость. Он знал теперь, что жизнь его не кончена, а только начинается, что всё пережитое было лишь подготовкой к чему-то большему, чему он ещё не мог дать названия.

И слова Евангелия, которые он читал накануне, звучали в его душе: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас». Он шёл, и ему было легко, и солнце поднималось над тайгой, и птицы пели, и даже звон кандалов казался ему музыкой — музыкой свободы, которую нельзя отнять никакими цепями.