Тишина на третьей полке

В поезде Москва — Владивосток в купе никого не должно было быть, кроме меня. Проводница — грузная женщина с усталыми глазами — проверила билеты и подтвердила: все три оставшихся места свободны до самого Новосибирска. Плацкарт, боковушка, третья полка сверху. Зимний рейс, полупустой состав.

Я устроился внизу, выпил чаю из гранёного стакана в подстаканнике, почитал книжку. За окном потянулась темнота — ни огонька, ни деревни. Только снег, чёрные деревья и бесконечное ничто. Колёса стучали свою монотонную колыбельную. Я уснул быстро.

Проснулся в три часа ночи. Не от шума — от тишины. Поезд стоял. Не на станции — за окном не было ни платформы, ни фонарей. Просто встал посреди поля. Двигатель молчал. Колёса молчали. Даже вечный храп из соседнего отсека прекратился.

Абсолютная, ватная тишина.

Я сел на полке и посмотрел наверх. Одеяло на третьей полке — той, которая была пустой — было смято. Подушка сдвинута. Кто-то лежал там.

Оттуда свешивалась рука.

Тонкая, бледная, с длинными пальцами. Она висела неподвижно, как забытая вещь. Я смотрел секунд десять, не дыша. Рука не двигалась.

Я тихо встал. Вагон тёмный — дежурное освещение еле тлело синеватым светом. Подошёл ближе и посмотрел на третью полку.

Там никого не было.

Полка пустая. Одеяло скомкано, но — никого. Рука исчезла. Я потрогал постель. Тёплая. И влажная. Поднёс пальцы к носу.

Сырая земля. Так пахнет глина, когда копаешь яму в ноябре. Густой, минеральный, холодный.

Поезд дёрнулся и тронулся. Вернулся стук колёс, загудел двигатель. Мир ожил. Но запах остался.

Я не лёг. Сидел до рассвета, прижавшись к стене, и смотрел на третью полку. Под утро всё-таки задремал.

Когда открыл глаза, на столике стоял стакан чая в подстаканнике. Горячий. Я его не заказывал. Проводница ещё спала.

На стакане — мокрый отпечаток губ. И на салфетке, придавленной ложкой, процарапано:

«Спасибо за компанию».

Я пошёл к проводнице. Спросил: никто не подсаживался ночью? Нет. А потом спросил другое: бывали ли на этом маршруте случаи?

Она посмотрела долго.

«На этом перегоне, между Балезино и Пермью, поезд иногда останавливается. Сам. Диспетчеры говорят — техническая остановка. Но никто не может объяснить, почему именно там. В девяносто втором на этом участке сошёл с рельсов почтовый состав. Семнадцать человек. Их нашли не сразу. Три дня. Зима. Нашли не всех».

Она помолчала.

«Некоторые пассажиры жалуются на запах. На мокрые следы. На холод. Мы стараемся не продавать места в этом купе на ночные перегоны. Но билетная система... Вам ведь не говорили при покупке?»

Мне не говорили.

Я вернулся в купе. Одеяло на верхней полке было аккуратно сложено. Подушка ровная. Но под моей подушкой лежал старый картонный билет с дыркой от компостера. Маршрут: Балезино — Пермь. Дата: 14 января 1992 года. Место: третья полка.

На обороте — карандашом, детским почерком:

«Мама, мы стоим. Тут темно и холодно. Когда поедем?»

Сдал билет на ближайшей станции. Сел в автобус. В последнюю минуту, схватив сумку, я услышал тихий детский голос с верхней полки:

«Не уходи. Тут так темно».

Я не обернулся.

Прошло три месяца. Я больше не езжу поездами. Но каждую ночь ровно в три телефон показывает уведомление от РЖД. Электронный билет, который я не покупал. Балезино — Пермь. Третья полка. Дата — всегда сегодняшняя.

Удаляю приложение — оно появляется снова.

Вчера пришло с припиской. Сообщение от службы поддержки, которая не существует:

«Ваш попутчик ожидает. Пожалуйста, займите своё место».

А сегодня утром я нашёл на подоконнике своей квартиры — на седьмом этаже, с закрытыми окнами — маленькую горсть земли.

Влажной.

Холодной.

И она пахнет январём девяносто второго года.