Радиоточка, или Голос из стены (рассказ в духе Зощенко)

Вот говорят — культура, культура. А я вам, граждане, прямо скажу: культура эта нынче идет по проводам. Протянули намедни в нашу квартиру провод, повесили на стенку такую черную тарелку, и объявили — радиоточка. Будет, говорят, вам теперь и музыка, и просвещение, и доклад про международное положение. Задаром.

Даром! Это слово, граждане, я вам прямо скажу — опасное слово. От даровщины у нас в квартире номер семь всегда выходит одна сплошная трагедия и порча нервов.

Повесили, значит. В коридоре. На общей стенке, промежду кухни и уборной — место, можно сказать, стратегическое. И вот тут-то и началось.

Первым делом слесарь этот, монтер, который вешал, говорит:

— Включать, — говорит, — будете через одного. По очереди. Чтоб никому не обидно.

По очереди! Легко сказать. У нас в квартире семь семей, а если считать с бабкой Фешей, которая прописана в чулане, так и восемь. И у каждого свой вкус на эту музыку.

Гаврилыч, слесарь с водокачки, тот любит марши. Чтоб бодро. Чтоб трубы гремели и в животе отдавало. А жиличка из угловой, Марь-Семеновна, бывшая, говорят, из благородных — та исключительно романсы. Чтоб кто-нибудь страдал и помирал от любви. И непременно под рояль.

А я, граждане, человек простой. Мне бы доклад послушать. Про международное. Чтоб быть, значит, в курсе и чтоб на службе не хлопать ушами, когда начальство спрашивает.

Ну и сошлись.

Первый вечер — ничего. Тихо. Все ходят вокруг тарелки, как вокруг иконы, и боятся тронуть. Дело новое, непривычное. Вдруг, думают, ударит. Электричество все-таки, не фунт изюму.

А на второй вечер бабка Феша из чулана подошла, покрутила эту черную штуку — и попала. Прямо, можно сказать, в самое сердце культуры. Как грянет оттуда что-то симфоническое! С этакими переливами, с барабанным боем. Бабка Феша перекрестилась и в чулан. А тарелка играет.

Играет и играет.

Тут выходит Гаврилыч. В одних подштанниках, потому время позднее.

— Это, — говорит, — что за пиликанье? Убавь, говорит, волынку. Мне завтра к шести на водокачку.

А Марь-Семеновна, которая как раз в этот момент тащила на кухню свой чайник, остановилась и говорит ему сквозь зубы, культурно так, с ядом:

— Это, — говорит, — не волынка, невежественный вы человек. Это Чайковский. Великий русский композитор. И если вы, — говорит, — не в состоянии оценить, то идите и ложитесь обратно в свою берлогу.

Берлога! Это она, значит, про Гаврилычеву комнату. А комната, между прочим, хорошая, метров девять, с окном.

Гаврилыч побагровел.

— Я, — говорит, — за советскую власть кровь проливал, а ты мне тут — берлога! Да я эту твою тарелку с барством вместе — об пол!

И полез к стенке.

Тут, граждане, и пошло. Полное, можно сказать, столкновение классов на почве культурного досуга.

Марь-Семеновна вцепилась в провод. Гаврилыч тянет тарелку к себе. Из чулана выглянула бабка Феша и крестится на обоих сразу. А тарелка знай себе играет — и уже не Чайковского, а, как на грех, бодрый такой марш. Будто нарочно. Будто подзуживает.

Я стою в дверях и думаю: вот оно. Вот оно, международное положение. Прямо в коридоре. И никакого доклада не требуется.

Кончилось тем, что провод не выдержал высокой идейности и оборвался. Тарелка умолкла на самой, можно сказать, высокой ноте. Наступила тишина. Такая тишина, что слышно было, как у Гаврилыча в животе переваривается ужин.

Постояли. Помолчали.

— Доигрались, — говорю я тихо. — Теперь без культуры останемся.

Монтер пришел через три дня. Посмотрел на оборванный провод, поковырял, сплюнул и говорит:

— Это у вас, граждане, не техническая поломка. Это у вас, — говорит, — моральная.

И ушел. И тарелку не починил.

Так вот и живем теперь без радио. Зато, граждане, тихо. И, я вам прямо скажу, спокойнее. Потому музыка — она, конечно, пища для души, не спорю. Но когда на семь семей одна тарелка — это уж не пища. Это, извиняюсь, драка за столом.

А международное положение я и так узнаю. На службе расскажут. Там оно, между прочим, тоже напряженное. Но хоть по проводам не бьет.