Пустое кресло у Марцини, или Дело, которое Уотсон так и не записал

— А теперь, дорогой Уотсон, — сказал Холмс, натягивая перчатки, — довольно мы уделили внимания баскервильской собаке. Идемте. У Марцини нас ждет столик, а после — де Решке в «Гугенотах». Право, я не знаю лучшего средства выветрить из головы болотный туман, чем полчаса хорошей музыки.

Мы вышли на Бейкер-стрит. Ноябрьский вечер лип к фонарям сырой ватой; кэбы проплывали мимо, точно черные рыбы в мутной воде. Холмс был весел — той особенной, легкой веселостью, какая приходила к нему всегда после разгаданной загадки, покуда безделье снова не начинало точить его изнутри.

У Марцини нас и вправду ждал столик. Не ждал нас, однако, третий прибор, поставленный напротив.

— Холмс, — сказал я вполголоса, — здесь какая-то ошибка. Три куверта.

Мой друг взглянул — коротко, остро, как всегда, — и я увидел, как погасла его веселость.

— Никакой ошибки, Уотсон. Садитесь. И, будьте добры, не оборачивайтесь к двери слишком явно.

Я сел. В груди у меня что-то дернулось — не то чтобы страх, но этакий холодок под ребрами, знакомый мне еще с афганских ночей.

— Кто-то заказал этот стол прежде нас?

— Кто-то заказал его именно для нас. Взгляните на карточку под солонкой.

Я приподнял солонку. На белом картоне тонким, почти женским почерком было выведено одно слово: «Наконец».

— Не понимаю.

— И слава богу, что не понимаете. — Холмс аккуратно свернул карточку и спрятал в карман. — Значит, вы не читали венских газет за прошлый вторник. А я читал. И, признаться, надеялся, что телеграмма из Праги окажется преувеличением. Она не оказалась.

Он замолчал. Официант поставил перед нами суп; пар поднимался и таял. Холмс к супу не притронулся.

— Помните ли вы, — заговорил он вдруг, глядя куда-то поверх моего плеча, — как в деле о союзе рыжих я обмолвился, что за спиной пешек порой стоит игрок, коего мы не видим? Так вот. Игрок этот жив. Я полагал его на дне Рейхенбахского водопада — фигурально, разумеется, ибо до самого водопада еще было тогда далеко. Я ошибся во времени. Не в лице.

Дверь ресторана отворилась. Я, вопреки запрету, скосил глаза: вошел высокий сутулый господин преклонных лет, в безупречном вечернем платье, с высоким бледным лбом и глубоко запавшими глазами, что мерцали холодным огнем, будто угли под тонким слоем пепла. Он не спешил. Такие люди никогда не спешат.

— Не двигайтесь, — шепнул Холмс, и в голосе его была сталь. — Что бы ни произошло в ближайшие три минуты, Уотсон, — держите руки на виду и молчите. Обещайте.

— Холмс, ваш револьвер...

— В левом кармане, и я предпочел бы, чтобы он там и остался. С этим человеком не стреляются. С ним разговаривают. Пока разговаривают — живешь.

Старик приблизился. Он опустился в третье кресло легко, без единого лишнего движения, и сложил перед собою длинные сухие пальцы — пальцы не то пианиста, не то удавителя.

— Добрый вечер, господа, — произнес он тихо и мягко, и мягкость эта была страшнее всякого крика. — Я взял на себя смелость. Вы ведь любите оперу, мистер Холмс? Я тоже. В особенности — финалы. В финале, знаете ли, все наконец становится на свои места.

— Не всякий финал, — отвечал Холмс невозмутимо, — сочиняет тот, кто его начал. Порой партитуру дописывают за композитора.

Старик улыбнулся одними губами.

— Остроумно. Вы всегда были остроумны, оттого-то я и не спешил. Скучно кончать игру с глупцом. — Он повел глазами в мою сторону, и мне почудилось, будто по коже провели ледяным лезвием. — А это, стало быть, ваш летописец. Тот самый, что превращает мои труды в дешевые побасенки для читающей прислуги. Не обижайтесь, доктор. Ремесло есть ремесло.

Я не нашелся, что ответить, и, признаться, был этому рад: горло у меня пересохло.

— Чего вы хотите? — спросил Холмс.

— Ничего. Покамест — ровно ничего. Я пришел лишь взглянуть на вас через стол, при свечах, за супом, а не в подзорную трубу с чердака напротив. Хотел убедиться, что противник мой из плоти и крови, а не из газетной бумаги. — Он поднялся так же плавно, как сел. — Убедился. Доброй ночи, господа. И — до финала. Он ближе, чем вам мнится.

Он ушел. Дверь качнулась и замерла. Только тогда я заметил, что все это время сжимал в кулаке ложку так, что побелели костяшки.

— Холмс, — выговорил я наконец, — ради всего святого, кто это был?

Мой друг долго смотрел на пустое кресло. Потом взял свернутую карточку, поднес к пламени свечи и держал, покуда «Наконец» не обратилось в черный завиток пепла.

— Об этом деле, Уотсон, — сказал он негромко, — вы не напишете ни строчки. Обещаете мне и это? — Он выждал, пока я кивну. — Есть загадки, которые публикуют, разгадав. А есть такие, что решаются в тишине или не решаются вовсе. Идемте. Мы еще успеем ко второму акту, а к «Гугенотам» я нынче отчего-то расположен более обыкновенного. Кто знает — вдруг это последняя опера, которую нам доведется послушать спокойно.