Призрак оперы существует, и он влюблён в меня

Призрак оперы существует, и он влюблён в меня

Глава первая. Голос из темноты

Я пришла в заброшенный оперный театр на Фонтанке в половине одиннадцатого вечера. Одна. С микрофоном-пушкой, рекордером и глупой уверенностью, что заброшенные здания — это просто здания.

Меня зовут Алиса Серова, мне тридцать один, я звукорежиссёр. Документальный фильм о забытых театрах Петербурга — мой первый самостоятельный проект. Продюсер сказал: «Нам нужна атмосфера. Запиши тишину пустого зала — как он дышит, скрипит, вспоминает». Я кивнула, взяла ключи у сторожа и вошла.

Театр «Орфей» закрылся в девяносто третьем. Тридцать лет без единого зрителя. Бархатные кресла побурели от пыли, позолота на ложах потемнела, а сцена провалилась в одном месте — доски сгнили, обнажив чёрный зев подсценья. Пахло старой тканью, сыростью и чем-то ещё — сладковатым, цветочным, как засохший букет.

Я установила микрофон в центре партера и нажала запись.

Первые пять минут — абсолютная тишина. Потом — лёгкий скрип, будто кто-то сел в кресло далеко за моей спиной. Я не обернулась. Старые здания всегда скрипят.

А потом я услышала голос.

Мужской. Баритон. Он пел тихо, почти шёпотом, но микрофон поймал каждую ноту. Ария из «Евгения Онегина» — «Когда бы жизнь домашним кругом...» Голос шёл отовсюду и ниоткуда, обволакивал, как бархат тех самых кресел, когда они были ещё новыми.

Я замерла. Сердце ударило так сильно, что я почувствовала пульс в кончиках пальцев.

Голос пел минуту, может две. Потом умолк — резко, будто кто-то закрыл крышку рояля.

Я просидела в темноте ещё час. Тишина. Только мой собственный выдох и далёкий гул города за стенами.

Дома я надела наушники и прослушала запись. Скрип кресла был. Голоса — не было.

Но я его слышала. Я точно его слышала.

Глава вторая. Нотная бумага

Я вернулась на следующий вечер. И на следующий. И через день.

На четвёртый раз я нашла на рояле, который стоял в оркестровой яме, листок нотной бумаги. Пожелтевший, с рваными краями — как будто вырванный из старой тетради. На нём было написано от руки, чернилами, почерком таким красивым, что он казался напечатанным:

«Вы слышите лучше других. Поэтому я пою для вас».

У меня перехватило дыхание. Я оглядалась — пустой зал, пыльные ряды, тьма в ложах. Никого.

— Кто вы? — спросила я вслух, и мой голос прозвучал жалко и тонко в огромном пространстве.

Ответ пришёл не звуком. Воздух рядом со мной стал холоднее — не сквозняк, а именно присутствие, как будто кто-то стоял в полуметре от моего лица. Я почувствовала запах — те самые засохшие розы, только теперь ярче, свежее, словно букет только что срезали.

А потом — прикосновение. Холодные пальцы коснулись моей щеки. Нежно. Так нежно, как никто не касался меня — ни бывший муж, ни кто-либо до него.

Я должна была закричать. Убежать. Позвонить кому-нибудь.

Вместо этого я закрыла глаза и позволила этим невидимым пальцам скользнуть по моей скуле к подбородку.

— Ещё, — прошептала я.

И тут же отдёрнулась, испугавшись собственного голоса.

Холод исчез. Запах роз растворился. Я стояла одна посреди мёртвого театра, и руки у меня дрожали.

Глава третья. Имя

Записки стали появляться каждый вечер. Всегда на нотной бумаге, всегда тем же почерком.

«Вы снова пришли. Вы не представляете, что это значит для того, кто ждал тридцать лет».

«Ваш голос — единственная музыка, которую я слышу. Всё остальное — тишина».

«Не бойтесь меня. Я не могу причинить вам вреда. Даже если бы хотел — а я не хочу».

Я начала отвечать. Приносила свою бумагу, обычную, белую, и ручку. Писала и оставляла на рояле.

«Как вас зовут?»

Ответ нашла на следующий вечер:

«Андрей. Когда-то — Андрей Вершинин. Я был дирижёром этого театра. Последним дирижёром».

Я проверила. В городском архиве нашлась программка последнего сезона «Орфея» — 1993 год, «Пиковая дама». Дирижёр — А.С. Вершинин. Фотографии не было.

«Что с вами случилось?» — написала я.

«Я остался. Театр закрыли, все ушли. Я остался. Это не метафора».

«Вы... умерли здесь?»

Долгая пауза — целые сутки без ответа. Потом:

«Я не знаю. Я помню последний спектакль. Помню, как погас свет. А потом — тридцать лет тишины. Пока не пришли вы».

В ту ночь я сидела в партере до трёх часов. Он пел для меня — не записываясь на микрофон, только для моих ушей. Чайковский, Римский-Корсаков, Рахманинов. Его голос заполнял зал так, как не заполнил бы целый оркестр. Я плакала, и холодные пальцы вытирали мои слёзы.

Глава четвёртая. Граница

Мой друг Костя, оператор на проекте, заметил перемены первым.

— Ты ходишь туда каждый вечер. Одна. В заброшенное здание. Алиса, это ненормально.

— Я записываю звук.

— Ты записываешь звук уже три недели. У тебя глаза как у человека, который не спит. Или как у человека, который влюблён. — Он посмотрел на меня внимательно. — Алиса. В кого ты влюблена?

Я не ответила. Потому что ответ был безумным.

Но каждый вечер я возвращалась. Надевала то платье, в котором мне нравилось своё отражение. Распускала волосы. Душилась — глупость, он ведь не мог чувствовать запахи. Или мог?

«Вы сегодня пахнете жасмином», — написал он.

Мог.

Однажды я решилась.

— Андрей, — сказала я в темноту. — Я хочу тебя увидеть.

Театр замер. Даже обычные скрипы стихли.

Потом воздух в трёх метрах от меня начал меняться. Не туман, не свечение — скорее сгущение, как будто темнота стала плотнее в одном месте. Силуэт. Высокий мужчина в длинном пиджаке, с откинутыми назад волосами. Лица я не видела — только контур, только абрис.

Он протянул руку.

Я протянула свою.

Наши пальцы встретились — и я почувствовала. Не холод на этот раз. Тепло. Слабое, дрожащее, как пламя свечи на сквозняке, но настоящее. Человеческое.

— Ты настоящий, — прошептала я.

— С тобой — да, — ответил он. Голос шёл не из воздуха, а из силуэта. Тихий, глубокий, с лёгкой хрипотцой. — Ты делаешь меня настоящим.

Он шагнул ближе. Я чувствовала его дыхание — прохладное, с привкусом роз и старой бумаги. Его рука поднялась к моему лицу, и я увидела пальцы — длинные, музыкальные, почти прозрачные.

— Я не должна, — сказала я. Кому — ему? Себе?

— Я знаю, — ответил он. — Но ты приходишь.

— Прихожу.

Его губы — я скорее почувствовала их, чем увидела — коснулись моего лба. Мир на секунду стал звуком: одна чистая нота, ля первой октавы, камертон, от которого завибрировало всё — стены, кресла, пыль в воздухе, моё сердце.

А потом он исчез. Резко, как оборванная струна.

На рояле лежала записка:

«Прости. Чем ближе ты — тем труднее оставаться. Я боюсь, что однажды заберу тебя с собой. Не потому что хочу. Потому что не смогу отпустить».

Глава пятая. Выбор

Я не спала трое суток. Перечитывала записки. Слушала пустые записи, на которых не было его голоса. Набирала номер Кости и сбрасывала.

На четвёртую ночь пришла в театр с фонарём, рюкзаком и решимостью.

Я спустилась в подсценье. Туда, куда ни разу не заходила.

Внизу было сухо и тихо. Старые декорации, покрытые паутиной: картонный лес, фанерный замок, бутафорская луна. И — дверь. Железная, тяжёлая, приоткрытая.

За дверью — комната. Маленькая, похожая на гримёрку. Зеркало. Стул. Пюпитр с нотами. И фотография на стене, выцветшая, в простой рамке.

Мужчина лет сорока. Тёмные волосы, откинутые назад. Острые скулы. Глаза — такие, от которых забываешь дышать. Не красивые в классическом смысле. Пронзительные. Голодные. Как у человека, который всю жизнь искал что-то и не нашёл.

Под фотографией — табличка: «А.С. Вершинин. Главный дирижёр. 1989-1993».

— Андрей, — позвала я.

Он появился сразу. Не силуэтом — почти целиком. Я видела его лицо, то самое, с фотографии, только моложе, живее. Глаза смотрели на меня с такой нежностью, что мне стало больно.

— Ты нашла, — сказал он.

— Что случилось? Скажи мне правду.

Он помолчал.

— Последний спектакль. Театр закрывали. Я не мог уйти. Не хотел. Я выпил бутылку вина, лёг на этот стул и... — он замолчал. — Я не знал, что останусь.

— Ты можешь уйти?

— Не знаю. Раньше не хотел. Теперь... теперь хочу. Но только с тобой. А это невозможно. Или возможно, но ценой, которую я не позволю тебе заплатить.

Он подошёл ближе. Его лицо было совсем рядом — я видела каждую черту, каждую тень. Он был прекрасен той красотой, которая не утешает, а ранит.

— Уходи, Алиса, — сказал он. — Уходи и не возвращайся.

— Нет.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Я достала из рюкзака портативную колонку. Нашла в телефоне запись — «Пиковую даму», третий акт. Нажала «play».

Музыка заполнила маленькую комнату. Его глаза расширились.

— Что ты делаешь?

— Я даю тебе то, чего у тебя не было тридцать лет. Музыку. Не твою собственную — чужую. Ту, которую можно просто слушать.

Он замер. Потом закрыл глаза. Его силуэт стал ярче, плотнее — почти человеческий, почти живой. Из уголка его глаза скатилась капля — прозрачная, невесомая, не долетевшая до пола.

Когда музыка закончилась, он открыл глаза и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Приходи завтра, — сказал он тихо. — Я расскажу тебе всё. Я покажу тебе, как выйти отсюда. Или как остаться.

— Мне?

— Нам обоим.

Я ушла на рассвете. На пороге обернулась. В окне третьего этажа — там, где были ложи — стоял силуэт. Он поднял руку.

Я поднесла пальцы к губам.

Завтра я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

На нотной бумаге в моём кармане — последняя записка, которую я нашла на рояле перед уходом:

«Тридцать лет я был призраком. Одну ночь — человеком. Ты не представляешь, как страшно снова потерять это».

Я представляю. Именно поэтому возвращаюсь.