Обломов: Пробуждение (Глава, которую не написал Гончаров)

Минуло два года после кончины Ильи Ильича. Захар, постаревший и согбенный, доживал свой век при церкви на Выборгской стороне, где похоронен был его барин. Каждое утро он приходил на могилу, сметал листья и долго сидел на скамье, беседуя с покойным о пустяках — о погоде, о том, что нынче хлеб подорожал, что Агафья Матвеевна прислала пирогов.

Но однажды весенним утром, когда солнце особенно ярко играло на куполах, к ограде подъехала карета, и из неё вышел Андрей Иванович Штольц с женой Ольгой.

— Вот и пришли, — тихо сказал Штольц, снимая шляпу.

Ольга Сергеевна стояла неподвижно, глядя на простой деревянный крест. Лицо её было бледно, но спокойно — то особенное спокойствие, которое даётся годами и страданием.

— Я думала, что давно простила его, — произнесла она наконец. — Простила за то, что он не смог... не захотел... Но теперь понимаю — прощать было нечего. Он был таков, каков был. Как можно прощать дерево за то, что оно растёт не в ту сторону?

Штольц молча сжал её руку.

Захар, заметив гостей, поднялся со скамьи и заковылял к ним, щурясь от солнца.

— Андрей Иваныч! Батюшка! — воскликнул он, и голос его дрогнул. — А я-то думал, забыли вы нас совсем...

— Как можно забыть, Захар, — ответил Штольц. — Мы были за границей, дела задержали. Расскажи, как ты живёшь?

— Да что я, — махнул рукой старик. — Живу помаленьку, при церкви состою, звонарю помогаю. Агафья Матвеевна не оставляет, кормит, поит. Добрая душа, царствие ей... то есть, здравия ей, чего это я.

Он замолчал, глядя на могилу.

— А барин-то мой... Илья Ильич... Снится мне, знаете ли. Часто снится. Будто лежит он на диване своём, в том халате, помните, в персидском, и говорит мне: «Захар, — говорит, — отчего ты не принёс квасу? Жарко нынче». А я ему: «Так ведь вы, барин, померли». А он смеётся и говорит: «Это ничего, Захар, это пустяки. Квасу принеси».

Старик всхлипнул и отвернулся.

Ольга Сергеевна подошла к кресту и положила к его подножию букет первых весенних цветов — подснежников и фиалок.

— Помнишь, Андрей, — сказала она тихо, — как я верила, что смогу его переменить? Что моя любовь разбудит его, поднимет с этого ужасного дивана? Какой наивной я была.

— Ты не была наивной, — возразил Штольц. — Ты была молода и верила в силу чувства. В этом нет ничего дурного.

— Но я не понимала главного, — продолжала Ольга, не слушая его. — Илья Ильич не спал. Он был, быть может, более пробуждён, чем все мы. Он видел то, чего мы не хотели видеть — бессмысленность этой вечной суеты, этой погони за призраками. Он отказался играть в игру, правила которой считал нелепыми.

Штольц нахмурился.

— Ты романтизируешь его лень, Ольга. Он просто не хотел трудиться.

— Может быть. А может быть, он понимал что-то, что ускользает от нас с тобой.

Она помолчала, глядя на крест.

— Знаешь, о чём я жалею больше всего? Не о том, что он не стал моим мужем. Не о потерянных годах. Я жалею, что так и не спросила его — был ли он счастлив? Там, на своём диване, в своём халате, со своим Захаром... Был ли он счастлив по-настоящему?

Захар, слышавший её слова, вдруг заговорил:

— Был, барыня. Ей-богу, был. Особенно когда Агафья Матвеевна пироги пекла. Или когда вечером сидел у окна и смотрел, как солнце садится. «Хорошо, — говорил, — Захар, как хорошо. Зачем куда-то ехать, когда и здесь хорошо?»

Ольга улыбнулась сквозь слёзы.

— Вот видишь, Андрей. Вот тебе и ответ.

Они стояли у могилы ещё долго, пока солнце не начало клониться к закату. Штольц думал о друге детства, о том, как странно складываются судьбы — он, Штольц, добился всего, о чём мечтал, а счастья так и не нашёл. Вечно куда-то спешил, вечно чего-то достигал, а зачем — и сам порой не понимал.

— Ольга, — сказал он наконец, — а что если мы... остановимся? Хотя бы ненадолго. Снимем дачу где-нибудь под Петербургом. Будем гулять, читать, разговаривать. Без дел, без планов, без этой вечной гонки.

Ольга посмотрела на него с удивлением.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Илья научил меня большему после смерти, чем при жизни. Я всю жизнь бежал от того, что он называл обломовщиной. А теперь думаю — может, в ней была своя правда?

— Андрей Штольц философствует о пользе безделья, — Ольга слабо улыбнулась. — Вот уж чего не ожидала.

— Не безделья. Покоя. Это разные вещи.

Захар проводил их до кареты, долго кланялся, обещал ухаживать за могилой.

— Андрей Иваныч, — окликнул он уже севшего в карету Штольца. — А вы знаете, что барин-то перед смертью говорил?

— Что же?

— Говорил: «Штольц всё поймёт. Не сейчас, так потом. Он умный, он поймёт».

Карета тронулась. Штольц долго смотрел в окно на удаляющуюся церковь, на маленькую фигурку старика у ограды, на простой деревянный крест.

«Я понял, Илья, — думал он. — Кажется, наконец понял».

А вечером того же дня, сидя на террасе снятой наспех дачи, глядя на закат над Финским заливом, Андрей Иванович Штольц впервые в жизни не думал ни о чём. Просто сидел и смотрел, как садится солнце.

И ему было хорошо.