Наследница пепла

Его отец сжёг наш дом, когда мне было семь. Я до сих пор помню запах гари, крики матери, как отец выносил меня на руках сквозь дым. Мы потеряли всё — фамильные портреты, бабушкины драгоценности, письма прадедов. Всё превратилось в пепел одной августовской ночью.

Мой отец восстановился. Разбогател снова. А потом методично, безжалостно уничтожил бизнес Северини. Обанкротил. Втоптал в грязь. Довёл их патриарха до инфаркта.

Двадцать лет ненависти. Двадцать лет наши фамилии не произносились вместе — только через слово «война».

И вот я открываю дверь своего номера в венецианском палаццо — а там он.

Марко Северини.

С глазами цвета штормового моря и букетом чёрных роз.

— Мы должны поговорить, — говорит он.

Я должна захлопнуть дверь. Вызвать охрану. Позвонить отцу. Сделать что угодно — только не впускать его.

Вместо этого я отступаю в сторону.

Он входит. Движется бесшумно, как тень. Костюм угольно-чёрный, под ним — рубашка цвета запёкшейся крови. Он изменился с последней нашей встречи — на похоронах его отца, пять лет назад. Стал жёстче. Опаснее.

Красивее.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — Мой голос ровнее, чем я ожидала.

— Я всегда знаю, где ты, Аделина.

Он кладёт розы на столик у окна. Чёрные лепестки кажутся бархатными провалами на фоне белого мрамора.

— Это должно меня пугать?

— Это должно тебе льстить.

Я подхожу к окну. Внизу — Гранд-канал, чёрный и зловещий в свете ущербной луны. Гондолы покачиваются у причала, как спящие хищники.

— Чего ты хочешь, Марко?

— Закончить войну.

— Она закончилась. Мы победили.

— Нет. — Он оказывается рядом — я не слышала его шагов. — Война не заканчивается, пока живы наследники. А мы с тобой — последние.

Я оборачиваюсь. Он совсем близко. Так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— И как ты предлагаешь её закончить? — шепчу я.

— Союзом.

— Браком по расчёту? — Я смеюсь. — Какое средневековье.

— Не браком. — Его рука касается моей щеки. Пальцы горячие, как угли. — Кое-чем более... первобытным.

Я должна отстраниться. Ударить его. Закричать.

Но я замираю. Потому что когда он смотрит на меня так — голодно, жадно, отчаянно — что-то внутри меня отзывается. Что-то тёмное и древнее.

— Ты меня ненавидишь, — говорю я.

— Да. Каждой клеткой.

— Тогда почему?..

— Потому что есть вещи сильнее ненависти.

Его губы касаются моих. Это не поцелуй — это сражение. Мы целуемся так, словно хотим уничтожить друг друга. Мои ногти впиваются в его плечи. Его руки стискивают мою талию. Мы — два лезвия, высекающие искры.

Когда мы отрываемся друг от друга, оба задыхаемся.

— Это ничего не изменит, — говорю я.

— Изменит всё.

— Мой отец убьёт тебя.

— Пусть попробует. — Он улыбается — волчьей, опасной улыбкой. — Но сначала у меня будешь ты.

Я знаю, что это безумие. Знаю, что играю с огнём — буквально, учитывая нашу историю. Знаю, что он может использовать меня. Предать меня. Уничтожить меня.

И всё равно хочу его так сильно, что это похоже на болезнь.

— Одна ночь, — говорю я. — Только одна. А утром мы снова станем врагами.

— Договорились.

Но когда он снова целует меня, я знаю — мы оба лжём. Эта ночь — только начало. Первая искра в пожаре, который поглотит нас обоих.

И может быть — только может быть — возродит из пепла кем-то новым.

***

Утро приходит слишком быстро.

Свет заливает комнату золотом и пурпуром. Я лежу в смятых простынях, глядя на силуэт Марко у окна. Он одет — уже снова в своей броне из дорогой ткани.

— Уходишь? — спрашиваю я.

— Должен.

Он оборачивается. В утреннем свете он выглядит моложе. Уязвимее. На шее — следы моих ногтей.

— Аделина... — Он делает паузу. — Этой ночью я понял кое-что.

— Что?

— Что ненавидеть тебя было единственным способом не любить. — Он подходит, склоняется, целует мой лоб. — А теперь уже поздно.

Он уходит, прежде чем я успеваю ответить.

Я остаюсь одна. На столике — чёрные розы. На губах — вкус его поцелуев. В сердце — смятение, которому нет названия.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от отца: «Слышал, Северини в Венеции. Будь осторожна. Он опасен».

Я смотрю на экран. На чёрные розы. На смятую постель.

А потом печатаю: «Не волнуйся. Я справлюсь».

Ложь. Чистейшая ложь.

Потому что я уже не уверена, кто из нас двоих — охотник. А кто — добыча.

И самое страшное — мне всё равно.

Я хочу узнать, чем это закончится. Даже если концом будет пламя.