Лица на синей плитке

В Лиссабоне дожди начинаются в ноябре и не кончаются до марта. Не московские дожди — те хоть честные, лупят и уходят. Эти моросят. Сутками. Будто город кто-то подвесил в мокрой марле и забыл снять.

Я живу на Калсада-ду-Менину-Деуш, в доме с осыпающейся охряной штукатуркой и видом на черепичные крыши Алфамы. Атлельер у меня в полуподвале — выше арендовать не по карману, а ниже уже только могилы кладбища Празерес, где, как местные шутят, тоже выкладывают надгробия азулежу. Реставрирую плитку. Это такие синие штуки, ими в Португалии облицовывают все: фасады, церкви, станции метро, рыбные лавки, общественные туалеты — буквально все, что может стоять и не двигаться. Лиссабонцы на них уже не смотрят, как москвичи не смотрят на лепнину Бульварного кольца.

А я смотрю. Это моя работа.

Меня зовут Томаш. По паспорту — Фома. Но Фома в Лиссабоне звучит как фамилия садовника, поэтому пришлось привыкать. Я переехал сюда восемь лет назад — после развода, после Питера, после всего того, о чем в приличном обществе не говорят. Здесь у меня инструмент, термостат, банка с азотной кислотой, кофеварка, которую я ненавижу, но другая не помещается, и старая колонка JBL, из которой почти всегда играет Цой. Я знаю, что это пошло. Русский эмигрант, который слушает Кино в подвале на краю Европы — хуже клише не придумаешь. Но мне сорок шесть, и я давно уже забил на то, как это выглядит со стороны.

По утрам я выхожу за хлебом. Иду к булочнице на Бекко-ду-Карнейру — это переулок такой узкий, что если расставить руки, можно одновременно касаться двух домов. У сеньоры Розы лучшие паштел-де-ната во всей Алфаме, и она единственная в районе, кто не пытается со мной говорить по-английски. Дальше — через Ларгу-де-Сан-Мигел, мимо церкви, мимо старика с канарейкой в клетке (старик всегда тот же, канарейка, кажется, разные), вниз по ступенькам к Тежу. Это мой маршрут. Я хожу им шесть дней в неделю восемь лет.

Именно на этом маршруте, в самом начале декабря, ко мне подошла она.

— Сеньор русский. Мне сказали, вы умеете чистить старое.

Старуха. Маленькая, в черном — здесь так одеваются вдовы, и носят траур до смерти, иногда лет по тридцать. На голове — платок. В руках — холщовая сумка, тяжелая, видно, что тащит из последних сил. От нее пахло мятой и чем-то еще. Лежалым. Как из шкафа, который не открывали лет десять.

Я кивнул. Что мне еще было делать.

Она разложила плитки на моем столе — прямо там, не спросив. Тринадцать штук. Я считал. Все — синий азулежу, конец восемнадцатого века, скорее всего мастерская Бартоломеу Антуниша или кто-то из его учеников. Покрытые слоем копоти, жира, плесени и еще чего-то — я тогда не понял, чего. Под копотью угадывался геометрический орнамент. Стандартный. Такие плитки шли тысячами — облицовывать кухни богатых домов.

— Откуда?

— Подвал. Дом на Беку-ду-Сурраделу. Шестьдесят лет стоял закрытый. Сын мой решил продавать.

Я назвал цену. Она не торговалась. Положила купюры — старые, мятые, пахнущие тем же шкафом — и ушла, не попрощавшись. Я даже имени ее не спросил.

Дурак.

В первый вечер я работал спокойно. Поставил Цоя. «Спокойная ночь», потом еще что-то, потом по кругу. Развел слабый раствор, начал снимать верхний слой ватным тампоном. Копоть сходила медленно, неохотно — будто плитка не хотела показывать, что под ней. Я тогда не придал этому значения. Старые азулежу часто капризничают.

К полуночи я очистил первую плитку.

И застыл.

Под орнаментом — в самой сердцевине плитки, между четырьмя завитками — было лицо. Не нарисованное. Проступившее. Будто кто-то изнутри глины медленно вдавливал в глазурь свою физиономию. Мужское. Молодое. Глаза закрыты. Рот приоткрыт — как у человека, который собирается что-то сказать, но засыпает.

Я снял очки. Протер. Снова надел.

Лицо никуда не делось.

Из колонки Цой пел:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака.
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика.»

Я выключил музыку.

Тишина в полуподвале — она специальная. Толстые стены восемнадцатого века, узкое окно под потолком, дверь, обитая войлоком от сквозняков. Звук с улицы сюда не доходит. Только мое дыхание. И капля из крана, которую я обещаю себе починить уже третий год.

Я взял вторую плитку.

Начал чистить.

К трем часам ночи под копотью проступило второе лицо. Женское. Старше первого. Тоже с закрытыми глазами.

К утру — третье. Ребенок. Мальчик, лет восьми.

Я сидел и смотрел на них.

Знаете, в реставрации есть такое явление — «теплопроявление». Когда под влиянием времени и температуры из-под верхнего слоя глазури проступают подмалевки или скрытые слои. Это бывает. Это объяснимо. Я цеплялся за это объяснение, как утопающий — за плавник акулы.

Плитки я закрыл тряпкой и пошел наверх. Спать. Не спалось. К одиннадцати утра я был у архива на Кампу-де-Сантана. Искал — что было на Беку-ду-Сурраделу. Кому принадлежал дом.

Архивистка попалась хорошая, разговорчивая. Принесла мне папку. Дом построен в 1782-м. До семидесятых годов прошлого века принадлежал семье. Фамилию я называть не буду — вы ее все равно не знаете, а мне до сих пор страшно ее писать. Скажу так: в шестьдесят четвертом году в подвале этого дома обнаружили нечто, о чем лиссабонские газеты тогда писали сдержанно, а испанские — взахлеб, потому что нечто было связано с похожей историей на их стороне границы, чуть южнее, в андалусской деревне, где у одной хозяйки на кухонном полу проступали лица. Тоже на плитках. Тоже сами собой. Случай был знаменитый, его потом и физики изучали, и психологи, и церковь приезжала.

Но никто не задал главного вопроса.

Откуда плитки.

И кто их клал.

Я закрыл папку. Поблагодарил архивистку. Вышел на улицу. Декабрьский дождь сыпал на Кампу-де-Сантана, голуби сидели на голове памятника какому-то военному, трамвай номер двадцать восемь скрипел на повороте. Все было так, как всегда. Лиссабон занимался своими делами.

Я вернулся в полуподвал.

Плитки лежали под тряпкой. Тринадцать штук.

Я их пересчитал.

Их было четырнадцать.

Четырнадцатая — поверх остальных, точно посередине. Чистая. Без копоти. Без орнамента. Просто лицо. Женское. С открытыми глазами.

Глаза смотрели на меня.

Я узнал ее сразу.

Та старуха. Только молодая. Лет тридцати. И — я готов поклясться на чем угодно — она мне подмигнула.

С тех пор прошло три недели. Я больше не выхожу за хлебом по утрам. Сеньора Роза, наверное, думает, что я заболел. Старик с канарейкой, наверное, ничего не думает — он уже лет десять никого не замечает.

Плитки я не выбросил. Не смог. Сложил в ящик, ящик — в дальний угол, на ящик — старый плед. Иногда мне кажется, что из-под пледа доносится звук. Тихий. Будто кто-то скребется изнутри ногтем по глазури.

Иногда мне кажется, что это просто капля из крана.

Я ее до сих пор не починил.

А вчера, когда я возвращался из булочной — впервые за три недели вышел — на стене дома напротив, на старой облицовке азулежу, которая там висит лет сто, под одной из плиток проступило новое лицо.

Мужское.

С моим носом.