Красная трава над Лондоном: страница, которую Уэллс приберег на потом

Прошло одиннадцать месяцев. Красная трава сгнила — вся, до последнего стебля; та самая, что задушила Темзу и полезла в окна пустых домов. Ее убила какая-то плесень, наша, земная, безымянная. Смешно. Мы палили в марсиан из пушек, а прикончила их — и траву их заодно — гниль, которую и в микроскоп-то не всякий разглядит.

И все же я не сплю. Жена думает, что сплю; я лежу и слушаю, как за стеной тикают часы, и жду. Чего жду — сам не знаю.

Лондон отстраивается. Это надо видеть, чтобы поверить. По утрам с Примроз-Хилла слышен стук молотков — тысячи молотков, ровный, деловитый, почти веселый гул, будто и не было ничего. Люди умеют забывать. Это, пожалуй, самое великое и самое страшное их свойство.

Я не умею.

Вчера меня пригласили в Королевское общество. Читать доклад. Профессор Стент — он остался жив, вопреки всему, — представил меня собранию как «свидетеля, чьи наблюдения бесценны для науки». Я стоял на кафедре, передо мной колыхалось море седых голов и золотых очков, и я говорил о цилиндрах, о тепловом луче, о черном дыме. Говорил ровно, как читают лекцию о минералогии. А потом один старичок в первом ряду — благообразный, румяный, из тех, что всю жизнь провели за книгами и ни разу не видели, как человек горит заживо, — этот старичок поднял руку и спросил меня благодушно:

— А не преувеличиваете ли вы, сударь, размеры опасности? Ведь марсиане погибли. Провидение...

— Провидение, — сказал я.

И замолчал. Долго молчал. В зале сделалось неловко; кто-то кашлянул.

Я вспомнил священника в разрушенном доме у Шеппертона. Как он молился, как он бормотал о каре Господней и о трубах архангелов — и как я ударил его рукояткой топора по голове, чтобы он замолчал, потому что снаружи шарила щупальцем марсианская машина. Провидение. Я убил человека — или почти убил, я так и не узнал, — чтобы спастись самому. И вот теперь румяный старичок толкует мне о провидении.

— Их погубили бактерии, — сказал я наконец. — Не молитвы. Не пушки. Не храбрость наших солдат, которые сгорели под Хорселлом, так и не поняв, за что. Их погубила гниль. Мельчайшая, ничтожная, невидимая жизнь, которую мы всю историю топтали и травили, — она одна и оказалась нам защитой. Мы победили не потому, что сильны. Мы выжили потому, что переболели этим миром прежде и заплатили за иммунитет миллионами мертвых — задолго до вас, задолго до меня. А марсиане не платили. И умерли.

Старичок обиженно поджал губы.

— И что же из этого следует, по-вашему?

— Из этого следует, — сказал я, — что в другой раз они прилетят с бутылочкой нашей заразы в кармане. Они умны. Умнее нас настолько, насколько мы умнее муравья, ползущего по этой кафедре. Они допустили одну ошибку. Они ее больше не допустят.

В зале зашумели. Кто-то засмеялся — нервно, коротко. Стент поднялся, забормотал что-то примирительное, о том, что уважаемый докладчик пережил тяжелые испытания и его чувства понятны собранию. Меня уводили под руку, как больного. Может, я и болен. Не знаю.

Домой я шел пешком через весь город. Нарочно шел долго.

Вот здесь, у Ватерлоо, лежали трупы — рядами, вповалку, я перешагивал через них в тумане черного дыма. Теперь тут цветочный лоток. Румяная девица продает нарциссы. Вот там, за мостом, стоял тренога — я видел, как она склонилась над бегущей толпой и водила своим ящиком, из которого хлестал черный пар, и люди валились, будто скошенные. Теперь там строят новую контору страхового общества. Страхуют жизнь. От чего они ее страхуют, хотел бы я знать.

Ночью я вышел в сад.

Небо было чистое. Я нашел Марс — маленькую красноватую точку, спокойную, дрожащую в теплом августовском воздухе. Я долго смотрел на нее. И мне казалось — нет, я знал, — что оттуда смотрят на меня. Что там, за миллионы миль, в холодном разреженном воздухе умирающей планеты, некое существо, которого я и вообразить-то толком не могу, наводит на нашу зеленую влажную Землю свою трубу и вычисляет. Терпеливо. Не спеша. У них есть время. У всей вселенной есть время; его нет только у нас.

— Ты замерзнешь, — сказала жена. Она стояла на пороге, в наброшенной шали, и свет из окна ложился ей на плечи.

Я взял ее руку. Теплую, живую руку — я ведь считал ее мертвой одиннадцать месяцев назад, а она считала мертвым меня, и мы нашли друг друга среди развалин, как двое утопленников, чудом выброшенных на один берег.

— Идем, — сказал я.

Мы вошли в дом. Я запер дверь. Глупая привычка — будто засов остановит того, кто прилетает на огненном цилиндре из бездны. Но я все равно запираю. Каждую ночь.

А утром снова стучат молотки. И люди строят, и торгуют нарциссами, и страхуют свои жизни, и толкуют о провидении. И это правильно. Так и надо жить — иначе не выжить вовсе.

Только я по-прежнему не сплю.