Компромисс одиннадцатый: как я хоронил передовика, который был жив

В газете «Советская Эстония» за 14 сентября 1976 года, на четвертой полосе, читаем:

«ПАМЯТИ ТОВАРИЩА. Безвременно ушел из жизни старейший работник Таллинского морского порта, ветеран труда, наставник молодежи Эдуард Карлович Мяги. Светлый образ коммуниста навсегда останется в наших сердцах…»

Трогательно. Особенно если учесть, что Эдуард Карлович Мяги в этот самый момент сидел напротив меня в пивной на улице Пикк, пил темное «Саку» и выглядел на редкость хорошо для покойника.

Вышло так.

Утром меня вызвал Туронок. Генрих Францевич сидел за столом, сложив руки домиком, и лицо у него было такое, будто он проглотил лимон и делает вид, что это была конфета.

— Довлатов. Умер Мяги. Ветеран порта. Нужен некролог. Теплый. Человеческий. К двенадцати.

— А кто он такой?

— Не важно кто. Важно — ветеран. Тридцать лет стажа. Портрет в отделе кадров возьмешь.

Я взял портрет. С фотографии на меня смотрел суровый эстонец с квадратной челюстью — из тех, кто, кажется, и рождается сразу в спецовке, минуя пеленки. Я написал. Написал хорошо — про мозолистые руки, про соль балтийских ветров, про молодежь, которой он передавал опыт. Слезу вышибало. Туронок прочел, крякнул и подписал в номер.

А в обед мне позвонил фотограф Жбанков.

— Серега. Тут такое дело. Мяги-то жив.

— Как жив?

— А вот так. Их двое, оказывается. Эдуард Карлович и Эдгар Карлович. Братья. Помер Эдгар, шофер из автобазы. А мы вдарили некролог по Эдуарду. Который в порту. Который живее нас с тобой.

Я сел. Точнее, я и так сидел, но как-то еще сел — внутренне.

Мы нашли его к вечеру. В пивной. Живой ветеран читал собственный некролог, разложив газету на липком столе, и по мере чтения лицо его прояснялось.

— Хорошо написано, — сказал он с сильным акцентом, отхлебнув. — Душевно. «Соль балтийских ветров». Это красиво. Я такого про себя и не знал.

— Эдуард Карлович, — начал я осторожно, — вы поймите, вышла ошибка. Мы должны дать опровержение.

Он поднял на меня светлые, выцветшие, как у всех старых моряков, глаза.

— Зачем?

— Ну как зачем. Вы же не умерли.

— И что? — он отставил кружку. — Тридцать лет я таскаю ящики. Тридцать лет. И никто, ни одна собака, доброго слова не сказал. А тут — на́ тебе. «Наставник молодежи». «Светлый образ». Портрет. Люди подходят, руки жмут, а Хельга с бухгалтерии плакала. Плакала, понимаешь? За сорок лет я ее улыбку-то видел два раза, а тут — плачет. — Он помолчал. — Нет. Опровержения не надо.

Вот тут-то и начался, собственно, компромисс.

Потому что опровержение — это скандал. Опровержение — это Туронок пишет объяснительную, а я пишу объяснительную, а обком читает наши объяснительные и делает выводы. А без опровержения — покойник ходит по Таллину, покупает кильку, здоровается с сослуживцами и одним своим существованием подрывает авторитет партийной печати.

— Слушайте, — сказал я. — Давайте так. Вы... на время исчезнете. Ну, уедете. К сестре. В Пярну.

— У меня нет сестры в Пярну.

— Тогда просто уедете. В Пярну. К морю. На месяц. А через месяц вернетесь — тихо, скромно, скажете: перепутали, братья мы. И все забудут. Газета старая, кто помнит.

Эдуард Карлович обдумывал это долго и обстоятельно, как эстонец обдумывает все, кроме прыжка в ледяную воду.

— А кто заплатит за Пярну? — спросил он наконец.

За Пярну заплатила редакция. Точнее, Туронок оформил это как «командировку внештатного корреспондента для сбора материала о курортном сезоне». Материал, разумеется, никто не собирал. Материал пил темное «Саку» на балтийском бережку и загорал, вернувшись с того света.

Через месяц он и вправду тихо возвратился. Живого Эдуарда снова приняли в порту. Мертвого Эдгара к тому времени давно похоронили — без некролога, без «соли ветров», просто зарыли, как зарывают шоферов.

А я иногда думаю: из нас двоих братьев кто выгадал? Тот, кому достался теплый некролог и месяц у моря? Или тот, кто честно умер и был честно забыт?

Впрочем, это уже философия. А философией в «Советской Эстонии» не платили. За философию там, скорее, могли и уволить.