Двенадцать стульев: Тринадцатый — Глава, которую не написали Ильф и Петров

Остап Бендер стоял на набережной Ялты и смотрел на море тем задумчивым взглядом, каким смотрят на море люди, только что лишившиеся миллиона рублей вследствие удара по горлу бритвой. Рана зажила, но воспоминание о сокровищах мадам Петуховой ныло где-то в области желудка, куда, по глубокому убеждению великого комбинатора, стекались все печали.

— Лёд тронулся, господа присяжные заседатели, — сказал Остап самому себе, хотя никакого льда в Ялте не было и в помине. — Лёд тронулся, а мы ещё стоим.

Он пощупал шею. Шрам от бритвы Воробьянинова придавал ему, как он полагал, пиратский шарм. Во всяком случае, дамы на набережной посматривали на него с тем интересом, с каким посматривают на молодых людей атлетического сложения, загорелых и без видимых средств к существованию.

Средств, впрочем, у Остапа не было вовсе. В карманах его жёлтых сатиновых штанов лежали: связка ключей от квартиры, которой у него не было, коробка спичек, папироса «Наша марка» и конфета «Барбарис» с прилипшим к ней табаком. Весь этот капитал, включая табак, не дотягивал и до копейки.

Но Остап Бендер не был бы Остапом Бендером, если бы такая мелочь, как полное отсутствие денег, могла привести его в уныние. Уныние было ему так же чуждо, как тигру — вегетарианство.

— Кипучая моя натура, — произнёс он вслух, обращаясь к чайке, которая села на парапет рядом с ним и смотрела на него одним глазом, как на потенциальный источник продовольствия, — жаждет новых приключений. Контора «Рога и копыта» закрыта, Воробьянинов оказался предателем, стулья кончились. Но жизнь продолжается.

Чайка не ответила. Она повертела головой и улетела, очевидно, разочаровавшись в собеседнике, который не мог предложить ей даже корки хлеба.

Остап вздохнул и направился вдоль набережной. Ялта жила своей курортной жизнью. Отдыхающие в белых панамах и полосатых пижамах прогуливались с тем озабоченным видом, с каким люди обычно ходят на работу, как будто отдых — это тяжёлый труд, требующий полного напряжения сил. Мальчишки продавали жареные каштаны. Где-то играл духовой оркестр, исполняя «Дунайские волны» с таким надрывом, словно от этого зависела судьба мировой революции.

Именно в этот момент великий комбинатор увидел нечто, заставившее его остановиться. У входа в санаторий «Красная Ривьера» стоял стул. Это был обыкновенный стул, каких сотни в любом учреждении, но сердце Остапа, закалённое двенадцатью предыдущими стульями, подпрыгнуло.

— Нет, — сказал он себе твёрдо. — Никаких стульев. С этим покончено. Остап Бендер больше не охотник за мебелью.

Но глаза его, помимо воли, уже изучали стул. Стул был старый, с гнутыми ножками, обитый цветным ситцем в розах. Такие стулья делали в мастерской Гамбса.

Остап замер.

— Товарищ Бендер, — сказал он себе строгим голосом, каким председатель месткома обращается к опоздавшему, — имейте совесть. Двенадцать стульев вы уже потрошили, нашли бриллианты, потеряли бриллианты, получили бритвой по горлу. Хватит.

Но ноги уже несли его к стулу. Это было сильнее его. Как алкоголик не может пройти мимо рюмочной, как филателист не может пройти мимо почтового отделения, так Остап Бендер не мог пройти мимо стула работы Гамбса.

Он подошёл ближе. На стуле сидел толстый человек в пенсне и читал газету «Известия». Человек был настолько погружён в чтение, что не заметил бы и землетрясения, не говоря уже о великом комбинаторе.

— Простите, — обратился к нему Остап с обезоруживающей улыбкой, — вы давно сидите на этом стуле?

Толстый человек поднял глаза от газеты и посмотрел на Остапа с тем выражением, которое появляется у людей, когда их спрашивают о чём-нибудь совершенно неожиданном.

— Минут пятнадцать, — ответил он. — А что?

— Ничего, ничего. Просто стул замечательный. Какая работа! Какие ножки! Вы не находите, что ножки — это главное в стуле?

Толстый человек посмотрел на ножки стула, потом на ножки Остапа и не нашёл между ними ничего общего.

— Позвольте представиться, — продолжал Остап, — инженер Брунс. Специалист по мебели. Командирован Мосдревтрестом для инвентаризации мебельного фонда крымских здравниц. Этот стул, если я не ошибаюсь, работы мастера Гамбса?

— Не имею понятия, — ответил толстый. — Стул как стул.

— О, вы жестоко ошибаетесь! — Остап воодушевился. — Это не просто стул. Это произведение искусства. Мастер Гамбс вкладывал в каждый стул частицу своей души. Знаете ли вы, что в своё время мадам Петухова...

Остап осёкся. Имя мадам Петуховой вызвало у него сложные чувства. Он откашлялся и перевёл разговор на другую тему.

— Словом, товарищ, этот стул необходимо обследовать. Для науки. Для Мосдревтреста. Для мебельной промышленности страны в целом.

Толстый человек поднялся с неохотой, какая свойственна толстым людям, которых просят встать.

Остап немедленно перевернул стул. Дно было целое. Никаких тайников. Обивка — самая обыкновенная, без утолщений, без бриллиантов, без каких-либо следов сокровищ мадам Петуховой.

— Разочарование, — пробормотал Остап. — Впрочем, чего я ждал.

Толстый человек забрал свой стул и удалился, бросая на Остапа подозрительные взгляды. Остап остался один.

Он сел на парапет и задумался. Солнце висело над морем, как начищенный медный таз. Пароход «Пестель» входил в порт. Курортники текли по набережной нескончаемым потоком. И каждый из них, думал Остап, несёт в себе по меньшей мере рубль, а иные и по три рубля, а некоторые — даже по десять. Арифметика была на стороне великого комбинатора.

— Нет, — сказал Остап, вставая с парапета, — Остап Бендер не пропадёт. У меня четыреста сравнительно честных способов отъёма денег, и я ещё не использовал триста девяносто девять из них. Вперёд, к новым приключениям!

Он поправил свою капитанскую фуражку, которая, как и всё в его жизни, была приобретена при обстоятельствах, о которых лучше не рассказывать. Шагнул уверенно, широко, как человек, владеющий миром, — или, по крайней мере, твёрдо намеренный завладеть его частью.

В этот момент к нему подошёл маленький человечек с бородкой, в потрёпанном пиджаке и с портфелем, из которого торчали бумаги. Человечек имел вид просителя, а Остап имел вид человека, у которого можно просить. Этого было достаточно, чтобы началась новая история.

— Товарищ, — сказал человечек, — вы не подскажете, где тут контора «Южный берег»?

— Контора? — переспросил Остап, и в глазах его зажёгся тот самый огонёк, который за последний год видели Коробейников, Альхен, ксёндз Кушаковский и многие другие, и который не сулил вопрошающему ничего, кроме расходов. — Контора — это по моей части. Какая именно контора вам нужна?

— «Южный берег». Туристическое бюро. Меня назначили заведующим, а я не могу найти помещения.

Остап посмотрел на человечка, на его портфель, на его бородку, на его пыльные ботинки. Великий комбинатор улыбнулся. Он улыбался всему — и морю, и солнцу, и этому маленькому человечку, который сам пришёл к нему со своей конторой, как кролик приходит к удаву, не подозревая, что обед уже назначен.

— Заведующим? — переспросил Остап. — Какое совпадение! Я — инспектор Крымского курортного управления. Бендер. Остап Ибрагимович. Пойдёмте, я вам всё покажу.

И они пошли. Великий комбинатор и маленький заведующий. Ялта сверкала на солнце. Море шумело. Где-то на набережной оркестр перешёл от «Дунайских волн» к «Славянскому маршу», и музыка неслась над городом, как неслась Русь у другого великого писателя — без ответа, без направления, но с неудержимой силой.