Чарльз Диккенс: гений, который ненавидел своих детей и обожал нищету

Двести четырнадцать лет назад родился человек, который сделал бедность модной. Нет, серьёзно — до Диккенса никому и в голову не приходило, что о грязных сиротах и долговых тюрьмах можно писать так, чтобы вся Англия рыдала над утренней газетой. Чарльз Диккенс — писатель, превративший личные травмы в национальное достояние, а социальную критику — в бестселлер. И если вы думаете, что знаете о нём всё, потому что читали «Оливера Твиста» в школе, — приготовьтесь удивляться.

Начнём с того, что Диккенс вообще не должен был стать писателем. Он должен был стать фабричным рабочим. В двенадцать лет — двенадцать, Карл! — маленького Чарльза отправили клеить этикетки на банки с ваксой, пока его папаша сидел в долговой тюрьме Маршалси. Представьте себе: ребёнок из приличной семьи вкалывает по десять часов в день на грязной фабрике, а потом навещает отца за решёткой. Звучит как завязка романа? Именно так Диккенс потом и поступил — взял свою боль, завернул в литературу и продал миллионными тиражами.

Вот что меня поражает: этот человек превратил детскую травму в сверхспособность. «Дэвид Копперфилд» — это автобиография, едва прикрытая фиговым листком вымысла. «Оливер Твист» — это крик двенадцатилетнего Чарльза, который стоял у станка и мечтал, чтобы кто-нибудь его спас. А «Большие надежды» — это горькая ирония человека, который понял: деньги и статус не делают тебя лучше, но их отсутствие может сломать.

Но давайте поговорим о том, о чём обычно молчат в школьных учебниках. Диккенс был не просто писателем — он был рок-звездой викторианской эпохи. Его романы выходили еженедельными выпусками в газетах, и люди ждали новую главу с тем же нетерпением, с каким сейчас ждут новый сезон сериала. Когда в Нью-Йоркском порту причалил корабль с последним выпуском «Лавки древностей», толпа орала с пристани: «Маленькая Нелл жива?!» Это 1841 год, между прочим. Человек создал первый в истории медийный хайп — без интернета, без социальных сетей, одним пером и чернилами.

А теперь о тёмной стороне. Диккенс — борец за права бедных, защитник сирот и угнетённых — был, мягко говоря, не идеальным семьянином. У него было десять детей, и, судя по всему, он не особенно горел желанием быть отцом. В письмах он называл своих отпрысков «бременем» и «расходами». Когда его жена Кэтрин родила десятого ребёнка, Диккенс фактически выгнал её из дома и завёл роман с восемнадцатилетней актрисой Эллен Тернан, которая была моложе его собственной дочери. Защитник обездоленных, говорите? Только не у себя дома.

Но знаете что? Именно это противоречие делает Диккенса настоящим. Он не был святым. Он был сломанным человеком, который писал о сломанном мире, и его трещины совпадали с трещинами эпохи. Викторианская Англия — это фасад благопристойности, за которым прятались работные дома, детский труд и чудовищное неравенство. Диккенс содрал этот фасад с такой яростью, что парламент начал принимать законы. Реально: после публикации «Оливера Твиста» были пересмотрены законы о бедных. Литература, которая меняет законодательство — вот это я понимаю, влияние.

Отдельная история — его публичные чтения. В последние годы жизни Диккенс колесил по Англии и Америке, читая свои произведения вслух. И это были не скучные литературные вечера, нет. Он играл каждого персонажа, менял голоса, рыдал и хохотал на сцене. Во время чтения сцены убийства Нэнси из «Оливера Твиста» женщины в зале падали в обморок, а мужчины бледнели. Его врачи умоляли его прекратить — пульс после выступлений зашкаливал, давление росло. Он не прекратил. По сути, Диккенс убил себя литературой: в 1870 году, в возрасте пятидесяти восьми лет, он умер от инсульта, не дописав свой последний роман «Тайна Эдвина Друда».

И вот здесь мы подходим к главному вопросу: почему Диккенс всё ещё важен через двести четырнадцать лет? Мир изменился до неузнаваемости. У нас есть интернет, искусственный интеллект и доставка еды за тридцать минут. Но откройте любую газету — детская бедность, социальное неравенство, система, которая перемалывает маленьких людей. Оливер Твист по-прежнему просит добавки. Эбенезер Скрудж по-прежнему считает, что бедные сами виноваты. Мисс Хэвишем по-прежнему сидит в своём обветшалом особняке, отказываясь признать, что мир движется дальше.

Диккенс изобрёл современный роман — не в смысле формы, а в смысле функции. Он показал, что литература может быть одновременно развлечением и оружием. Что можно заставить миллионы людей смеяться и плакать — и между делом изменить их взгляд на мир. До Диккенса «серьёзная» литература и «популярная» литература были разными вещами. Он сломал эту стену и доказал, что книга может быть бестселлером и при этом говорить правду о самых уродливых сторонах жизни.

Ещё один факт, который меня не отпускает. Диккенс завещал, чтобы его похоронили скромно, без помпы, на кладбище в Рочестере. Вместо этого его положили в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства — рядом с Шекспиром и Чосером. Даже мёртвый, он не смог избежать иронии: человек, всю жизнь писавший о том, как система игнорирует волю маленького человека, сам стал жертвой системы, которая решила за него.

Так что с днём рождения, мистер Диккенс. Двести четырнадцать лет — а мы так и не выучили ваших уроков. Но хотя бы продолжаем читать ваши книги. И пока Оливер Твист просит добавки, а Скрудж прячется от призраков прошлого — значит, литература ещё жива. А с ней и надежда, что однажды мы всё-таки станем чуть лучше, чем персонажи ваших романов.