第9章 共13章

Приключение трёх студентов

В девяносто пятом году стечение обстоятельств, которых мне нет нужды здесь касаться, привело к тому, что мистер Шерлок Холмс и я провели несколько недель в одном из наших знаменитых университетских городов, и как раз в это время с нами приключилась та небольшая, но поучительная история, которую я и намерен рассказать. Само собой разумеется, что любые подробности, способные помочь читателю точно установить, о каком колледже или о каком преступнике идёт речь, были бы неуместны и оскорбительны. Столь тягостному скандалу вполне можно позволить кануть в забвение. Однако при должной осмотрительности самый случай всё же может быть описан, ибо он служит наглядным примером тех качеств, которыми был замечателен мой друг. В своём изложении я постараюсь избегать выражений, которые привязывали бы события к какому-либо определённому месту или давали бы ключ к личностям причастных.

В ту пору мы жили в меблированных комнатах близ библиотеки, где Шерлок Холмс вёл кропотливые изыскания в области ранних английских хартий — изыскания, приведшие к результатам столь поразительным, что они, возможно, станут предметом одного из моих будущих повествований. Именно здесь однажды вечером нас навестил наш знакомый, мистер Хилтон Соумс, тьютор и преподаватель колледжа Святого Луки. Мистер Соумс был высокий, худощавый человек нервного и легко возбудимого склада. Я всегда знал его как человека беспокойного, но на сей раз он находился в таком состоянии неукротимого волнения, что было ясно: случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Надеюсь, мистер Холмс, вы уделите мне несколько часов вашего драгоценного времени. У нас в колледже Святого Луки произошёл весьма прискорбный случай, и, право же, не окажись вы, по счастью, в городе, я просто не знал бы, что и делать.

— Я сейчас очень занят и не желаю отвлекаться, — ответил мой друг. — Я предпочёл бы, чтобы вы обратились за помощью к полиции.

— Нет-нет, дорогой сэр, такой путь совершенно невозможен. Раз призвав закон, его уже не остановишь, а это как раз один из тех случаев, когда ради чести колледжа крайне необходимо избежать скандала. Ваша осмотрительность столь же известна, сколь и ваши способности, и вы — единственный человек на свете, способный мне помочь. Умоляю вас, мистер Холмс, сделайте, что в ваших силах.

Нрав моего друга отнюдь не улучшился с тех пор, как он был лишён милой его сердцу обстановки Бейкер-стрит. Без своих альбомов с вырезками, без химикатов и привычного домашнего беспорядка он чувствовал себя не в своей тарелке. Он пожал плечами в знак нелюбезного согласия, а наш посетитель торопливыми словами и с оживлённой жестикуляцией принялся изливать свою историю.

— Должен объяснить вам, мистер Холмс, что завтра первый день экзамена на стипендию Фортескью. Я один из экзаменаторов. Мой предмет — греческий, и первая из работ состоит из большого отрывка для перевода с греческого, которого кандидат прежде не видел. Этот отрывок печатается в экзаменационном листе, и, разумеется, для кандидата было бы огромным преимуществом подготовить его заранее. Поэтому принимаются величайшие меры, чтобы сохранить текст в тайне.

— Сегодня около трёх часов из типографии прибыли гранки этого текста. Задание состоит из половины главы Фукидида. Мне надлежало внимательно вычитать его, ибо текст должен быть совершенно безупречен. К половине пятого работа моя ещё не была завершена. Однако я обещал зайти на чай к одному приятелю и потому оставил гранки на письменном столе. Отсутствовал я немногим более часа.

— Вам, мистер Холмс, известно, что двери в наших колледжах двойные: внутренняя, обитая зелёным сукном, и наружная, тяжёлая, дубовая. Подходя к наружной двери, я с изумлением увидел торчащий в ней ключ. На мгновение мне показалось, что я сам его там оставил, но, пошарив в кармане, я убедился, что мой ключ на месте. Единственный имевшийся дубликат, насколько мне было известно, принадлежал моему слуге Бэннистеру — человеку, который вот уже десять лет ходит за моими комнатами и в чьей честности не может быть и тени сомнения. Оказалось, что ключ и вправду его: он заходил ко мне узнать, не желаю ли я чаю, и, выходя, по крайней небрежности оставил ключ в двери. Заходил он, должно быть, всего через несколько минут после моего ухода. При всяком другом стечении обстоятельств его забывчивость с ключом не имела бы никакого значения, но именно в этот день она повлекла за собой самые плачевные последствия.

— Едва взглянув на стол, я понял, что кто-то рылся в моих бумагах. Гранки были на трёх длинных полосах. Я оставил их все вместе. Теперь же я обнаружил, что одна лежит на полу, другая — на приставном столике у окна, а третья там, где я её и оставил.

Холмс впервые пошевелился.

— Первая страница на полу, вторая у окна, третья там, где вы её оставили, — произнёс он.

— Именно так, мистер Холмс. Вы поражаете меня. Как вы могли это узнать?

— Прошу вас, продолжайте ваш чрезвычайно любопытный рассказ.

— На мгновение я вообразил, что Бэннистер позволил себе непростительную вольность заглянуть в мои бумаги. Однако он отрицал это с величайшей горячностью, и я убеждён, что он говорил правду. Оставалось предположить, что некто, проходя мимо, заметил ключ в двери, знал, что меня нет, и вошёл поглядеть на бумаги. На кону стоит крупная сумма, ибо стипендия весьма значительна, и человек без совести вполне мог пойти на риск, чтобы получить преимущество перед соперниками.

— Бэннистер был чрезвычайно расстроен случившимся. Он едва не лишился чувств, когда мы удостоверились, что в бумагах, несомненно, копались. Я дал ему немного бренди и оставил его поникшим в кресле, а сам самым тщательным образом осмотрел комнату. Вскоре я убедился, что незваный гость оставил и другие следы своего присутствия, помимо разбросанных бумаг. На столике у окна лежало несколько стружек от очиненного карандаша. Там же валялся сломанный кончик грифеля. Очевидно, негодяй переписывал текст в великой спешке, сломал карандаш и вынужден был очинить его заново.

— Превосходно! — сказал Холмс, к которому возвращалось благодушие по мере того, как дело всё более захватывало его внимание. — Фортуна была к вам благосклонна.

— И это ещё не всё. У меня новый письменный стол с прекрасной поверхностью из красной кожи. Я готов поклясться — и Бэннистер тоже, — что она была гладкой и без единого пятнышка. И вот теперь я обнаружил на ней ровный порез дюйма в три длиной — не простую царапину, а самый настоящий разрез. Мало того, на столе я нашёл небольшой шарик из чёрного теста или глины с вкраплениями чего-то похожего на опилки. Я убеждён, что эти следы оставлены человеком, рывшимся в бумагах. Никаких отпечатков ног и никаких иных улик, указывающих на его личность, не было. Я был в полном отчаянии, как вдруг мне пришла счастливая мысль, что вы в городе, и я поспешил прямо к вам, чтобы вручить это дело в ваши руки. Помогите мне, мистер Холмс. Вы видите, в каком я затруднении. Либо я должен найти этого человека, либо экзамен придётся отложить до тех пор, пока не приготовят новый текст, а поскольку сделать это без объяснений невозможно, разразится безобразный скандал, который бросит тень не только на колледж, но и на весь университет. Больше всего на свете я желаю уладить дело тихо и без огласки.

— Я с удовольствием займусь этим и дам вам такой совет, какой смогу, — сказал Холмс, поднимаясь и надевая пальто. — Случай не лишён интереса. Заходил ли кто-нибудь к вам в комнату после того, как вы получили бумаги?

— Да, юный Даулат Рас, студент-индиец, живущий на той же лестнице, заглянул ко мне справиться о некоторых подробностях экзамена.

— К которому он был допущен?

— Да.

— И бумаги лежали у вас на столе?

— Насколько мне помнится, они были свёрнуты.

— Но можно было узнать в них гранки?

— Пожалуй, да.

— Больше никого в вашей комнате не было?

— Нет.

— Знал ли кто-нибудь, что эти гранки будут у вас?

— Никто, кроме печатника.

— А этот Бэннистер знал?

— Нет, разумеется, нет. Никто не знал.

— Где Бэннистер сейчас?

— Ему было очень плохо, бедняге. Я оставил его поникшим в кресле. Я так спешил к вам.

— Вы оставили дверь открытой?

— Сперва я запер бумаги.

— Стало быть, мистер Соумс, выходит вот что: если только студент-индиец не признал в свёртке гранки, человек, копавшийся в них, наткнулся на них случайно, не зная, что они там.

— Так мне и представляется.

Холмс загадочно улыбнулся.

— Что ж, — сказал он, — идёмте. Это не по вашей части, Уотсон, — работа умственная, а не физическая. Ну хорошо, пойдёмте, если хотите. Итак, мистер Соумс, я к вашим услугам!

Гостиная нашего клиента длинным, низким решётчатым окном выходила в старинный, поросший лишайником дворик древнего колледжа. Готическая стрельчатая дверь вела на истёртую каменную лестницу. На нижнем этаже располагалась комната тьютора. Выше жили три студента, по одному на каждом этаже. Когда мы добрались до места происшествия, уже смеркалось. Холмс остановился и пристально оглядел окно. Затем он подошёл к нему и, поднявшись на цыпочки и вытянув шею, заглянул внутрь.

— Он, должно быть, вошёл через дверь. Здесь нет иного отверстия, кроме одной створки, — сказал наш учёный провожатый.

— Вот как! — сказал Холмс и как-то странно улыбнулся, взглянув на нашего спутника. — Что ж, если здесь ничего не узнать, лучше нам войти внутрь.

Преподаватель отпер наружную дверь и ввёл нас в свою комнату. Мы стояли у входа, пока Холмс осматривал ковёр.

— Боюсь, никаких следов здесь нет, — сказал он. — Да и вряд ли можно было бы на них надеяться в такой сухой день. Ваш слуга, кажется, вполне оправился. Вы говорите, что оставили его в кресле. В каком именно?

— Вон в том, у окна.

— Понимаю. Возле этого столика. Теперь вы можете войти. С ковром я покончил. Начнём с этого столика. Разумеется, всё произошедшее вполне ясно. Человек вошёл и брал бумаги, лист за листом, с центрального стола. Он переносил их к столику у окна, потому что оттуда мог видеть, не идёте ли вы через двор, и, стало быть, успеть скрыться.

— На самом деле он бы не успел, — заметил Соумс, — ибо я вошёл через боковую дверь.

— Ах, вот как! Ну что ж, всё равно у него был такой расчёт. Дайте-ка мне взглянуть на эти три полосы. Отпечатков пальцев нет — нет! Итак, эту он перенёс первой и переписал. Сколько времени ушло бы у него на это, даже прибегая ко всевозможным сокращениям? Четверть часа, не меньше. Затем он бросил её и схватил следующую. Он был на середине её, когда ваше возвращение вынудило его поспешно отступить — весьма поспешно, ибо у него не было времени положить бумаги обратно так, чтобы вы не заметили его пребывания здесь. Вы не слышали торопливых шагов на лестнице, когда входили в наружную дверь?

— Нет, не могу сказать, чтобы слышал.

— Так вот, он писал столь неистово, что сломал карандаш и вынужден был, как вы заметили, снова его очинить. Это любопытно, Уотсон. Карандаш был не обычный. Он был больше среднего размера, с мягким грифелем, снаружи тёмно-синий, имя изготовителя было напечатано серебряными буквами, а оставшийся огрызок всего дюйма в полтора длиной. Отыщите такой карандаш, мистер Соумс, и человек ваш у вас в руках. Если я добавлю, что он обладает большим и весьма тупым ножом, у вас будет ещё одна улика.

Мистер Соумс был несколько ошеломлён этим потоком сведений.

— Прочие ваши выводы я могу проследить, — сказал он, — но, право, вот это насчёт длины…

Холмс протянул ему маленькую щепочку с буквами NN и чистым промежутком дерева после них.

— Видите?

— Нет, боюсь, что и теперь…

— Уотсон, я всегда был к вам несправедлив. Есть и другие, вам подобные. Что бы могло значить это NN? Оно стоит в конце слова. Вам известно, что Иоганн Фабер — самое распространённое имя изготовителя. Разве не ясно, что от карандаша осталось ровно столько, сколько обычно следует за словом Johann? — Он наклонил столик к свету электрической лампы. — Я надеялся, что если бумага, на которой он писал, была тонкой, то на этой полированной поверхности мог остаться какой-нибудь след. Нет, ничего не вижу. Не думаю, что здесь можно узнать что-то ещё. Теперь к центральному столу. Этот маленький комочек, полагаю, и есть та чёрная, тестообразная масса, о которой вы говорили. Я вижу, он приблизительно пирамидальной формы и полый внутри. И, как вы сказали, в нём как будто крупицы опилок. Боже мой, это весьма любопытно. А порез — да это настоящий разрыв. Он начался тонкой царапиной и кончился рваной дырой. Я весьма обязан вам, мистер Соумс, за то, что вы обратили моё внимание на это дело. Куда ведёт вон та дверь?

— В мою спальню.

— Заходили ли вы туда после вашего приключения?

— Нет, я прямиком отправился к вам.

— Мне хотелось бы там осмотреться. Какая прелестная старомодная комната! Быть может, вы будете любезны обождать минуту, пока я осмотрю пол. Нет, ничего не вижу. А что это за занавеска? За ней вы вешаете одежду. Если бы кому-нибудь пришлось прятаться в этой комнате, ему пришлось бы сделать это именно там, ибо кровать слишком низка, а платяной шкаф слишком мелок. Там, полагаю, никого нет?

Когда Холмс отдёрнул занавеску, я по некоторой напряжённости и настороженности его позы понял, что он готов к неожиданности. На самом же деле за отдёрнутой занавеской не оказалось ничего, кроме трёх-четырёх костюмов, висевших на ряду колышков. Холмс отвернулся и вдруг нагнулся к полу.

— Эге! Что это? — сказал он.

Это была маленькая пирамидка из чёрного, похожего на замазку вещества, точь-в-точь как та, что лежала на столе в кабинете. Холмс протянул её на раскрытой ладони под яркий свет электрической лампы.

— Ваш гость, мистер Соумс, оставил следы и в спальне, и в гостиной.

— Что ему могло там понадобиться?

— По-моему, это довольно ясно. Вы вернулись неожиданным путём, и потому он не был предупреждён, пока вы не оказались у самой двери. Что ему оставалось делать? Он схватил всё, что могло его выдать, и бросился в вашу спальню, чтобы укрыться.

— Боже мой, мистер Холмс, неужели вы хотите сказать, что всё то время, пока я разговаривал здесь с Бэннистером, этот человек, знай мы о том, сидел у нас под замком?

— Так я это понимаю.

— Но ведь возможно и иное объяснение, мистер Холмс. Не знаю, обратили ли вы внимание на окно моей спальни?

— Решётчатое, в свинцовом переплёте, три отдельные створки, одна на петлях, и достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек.

— Именно. И выходит оно в угол двора, так что отчасти скрыто от глаз. Человек мог проникнуть в дом через него, оставить следы, проходя через спальню, и наконец, увидев, что дверь открыта, ускользнуть тем же путём.

Холмс нетерпеливо покачал головой.

— Будем рассуждать здраво, — сказал он. — Если я вас правильно понял, этой лестницей пользуются трое студентов, и все они привыкли проходить мимо вашей двери?

— Да, так и есть.

— И все они держат этот экзамен?

— Да.

— Есть ли у вас причина подозревать кого-либо из них больше, чем остальных?

Соумс замялся.

— Это очень щекотливый вопрос, — сказал он. — Не хочется бросать тень подозрения там, где нет доказательств.

— Изложите подозрения. Доказательства я беру на себя.

— Что ж, тогда я в двух словах опишу вам нрав тех троих, кто занимает эти комнаты. Внизу живёт Гилкрист — прекрасный студент и атлет, играет в регбийной и крикетной командах колледжа, получил спортивную награду за бег с барьерами и за прыжки в длину. Славный, мужественный малый. Его отец — тот самый небезызвестный сэр Джабез Гилкрист, что разорился на скачках. Мой ученик остался почти без гроша, но он трудолюбив и усерден. Он далеко пойдёт.

— На втором этаже живёт Даулат Рас, индиец. Тихий, непроницаемый малый, как большинство этих индийцев. В занятиях он силён, хотя греческий даётся ему хуже всего. Человек он основательный и методичный.

— Верхний этаж принадлежит Майлзу Макларену. Блестящий малый, когда берётся за дело, — один из самых острых умов университета; но он своенравен, распущен и лишён всяких принципов. На первом курсе его едва не отчислили из-за карточного скандала. Весь этот семестр он бездельничал и, должно быть, с ужасом думает об экзамене.

— Значит, его вы и подозреваете?

— Не смею заходить так далеко. Но из троих он, пожалуй, наименее невероятный.

— Именно. А теперь, мистер Соумс, взглянем на вашего слугу Бэннистера.

Это был невысокий, бледнолицый, гладко выбритый человек лет пятидесяти с проседью в волосах. Внезапное потрясение, нарушившее размеренный ход его жизни, всё ещё сказывалось на нём. Пухлое лицо его подёргивалось от волнения, а пальцы не могли усидеть на месте.

— Мы расследуем это прискорбное дело, Бэннистер, — сказал его хозяин.

— Да, сэр.

— Насколько я понимаю, — сказал Холмс, — вы оставили ключ в двери?

— Да, сэр.

— Не странно ли, что вы допустили это как раз в тот день, когда там лежали эти бумаги?

— Весьма злополучная оплошность, сэр. Но случалось мне забывать ключ и в другие разы.

— Когда вы вошли в комнату?

— Около половины пятого. В это время мистер Соумс обыкновенно пьёт чай.

— Долго ли вы пробыли?

— Увидев, что его нет, я тотчас же вышел.

— Заглядывали ли вы в эти бумаги на столе?

— Нет, сэр, ни в коем случае.

— Как же вышло, что вы оставили ключ в двери?

— В руках у меня был чайный поднос. Я подумал, что вернусь за ключом. А потом забыл.

— Есть ли на наружной двери пружинный замок?

— Нет, сэр.

— Значит, всё это время дверь была открыта?

— Да, сэр.

— И всякий, кто был в комнате, мог выйти?

— Да, сэр.

— Когда мистер Соумс вернулся и позвал вас, вы были очень взволнованы?

— Да, сэр. За все годы, что я здесь служу, ничего подобного не случалось. Я едва не лишился чувств, сэр.

— Это я понимаю. А где вы находились, когда вам сделалось дурно?

— Где я находился, сэр? Да вот здесь, у двери.

— Странно, потому что опустились вы вон в то кресло, в углу. Отчего же вы прошли мимо этих других стульев?

— Не знаю, сэр, мне было всё равно, куда сесть.

— Право же, вряд ли он что-либо соображал, мистер Холмс. Вид у него был прескверный — совсем помертвелый.

— Вы остались здесь, когда ваш хозяин вышел?

— Всего на минуту, не больше. Потом я запер дверь и ушёл к себе.

— Кого вы подозреваете?

— О, я не решусь сказать, сэр. Не верю, что в этом университете найдётся хоть один джентльмен, способный извлечь выгоду из подобного поступка. Нет, сэр, не поверю ни за что.

— Благодарю вас, этого довольно, — сказал Холмс. — Ах да, ещё одно слово. Вы никому из тех трёх джентльменов, которым прислуживаете, не обмолвились, что случилась неприятность?

— Нет, сэр, ни словом.

— И никого из них не видели?

— Нет, сэр.

— Прекрасно. А теперь, мистер Соумс, не угодно ли пройтись со мной по двору.

Три жёлтых квадрата света сияли над нами в сгущавшейся мгле.

— Все три ваши пташки сидят в своих гнёздышках, — сказал Холмс, подняв голову. — Э-ге! А это что? Одна из них, похоже, изрядно встревожена.

Это был индиец, чей тёмный силуэт вдруг возник на шторе. Он быстро расхаживал взад и вперёд по своей комнате.

— Мне бы хотелось заглянуть к каждому из них, — сказал Холмс. — Это возможно?

— Ни малейшего затруднения, — отвечал Соумс. — Эти покои — самые старинные в колледже, и посетители нередко ходят их осматривать. Идёмте, я лично вас провожу.

— Только без имён, прошу вас! — сказал Холмс, когда мы постучали в дверь Гилкриста. Открыл нам высокий, стройный юноша с льняными волосами и, узнав о цели нашего прихода, радушно нас впустил. Внутри и вправду обнаружились любопытные образцы средневекового домашнего зодчества. Один из них так очаровал Холмса, что он непременно пожелал зарисовать его в записную книжку, сломал карандаш, вынужден был одолжить другой у нашего хозяина, а под конец попросил и нож, чтобы очинить свой. Та же курьёзная незадача постигла его и в комнатах индийца — молчаливого низкорослого человечка с крючковатым носом, который косился на нас исподлобья и явно обрадовался, когда архитектурные изыскания Холмса подошли к концу. Я не заметил, чтобы в том или другом случае Холмс напал на след, который искал. Лишь у третьего наш визит окончился ничем. На наш стук дверь так и не отворилась, а из-за неё донеслось нечто куда менее приятное, чем гостеприимство, — поток брани. — Плевать мне, кто вы такие. Убирайтесь ко всем чертям! — рявкнул сердитый голос. — Завтра экзамен, и я не позволю никому меня отвлекать.

— Грубиян, — сказал наш проводник, багровея от гнева, пока мы спускались по лестнице. — Разумеется, он не понял, что стучал именно я, и всё же поведение его было в высшей степени неучтивым, а при данных обстоятельствах и весьма подозрительным.

Ответ Холмса оказался неожиданным.

— Не можете ли вы сказать мне его точный рост? — спросил он.

— Право, мистер Холмс, не берусь утверждать наверное. Он выше индийца, но ниже Гилкриста. Полагаю, футов пять с половиной, около того.

— Это очень важно, — сказал Холмс. — А теперь, мистер Соумс, позвольте пожелать вам доброй ночи.

Наш проводник вскрикнул от изумления и отчаяния.

— Боже мой, мистер Холмс, не собираетесь же вы так внезапно меня покинуть! Вы, кажется, не сознаёте всей серьёзности положения. Завтра экзамен. Сегодня же я должен принять какое-то определённое решение. Я не могу допустить экзамена, если один из билетов был подменён. С этим нужно что-то делать.

— Оставьте всё как есть. Я загляну к вам завтра рано утром, и мы всё обсудим. Возможно, я буду тогда в состоянии указать вам некий образ действий. А пока не меняйте ничего — решительно ничего.

— Хорошо, мистер Холмс.

— Можете быть совершенно спокойны. Мы непременно отыщем выход из вашего затруднения. Я захвачу с собой чёрную глину, а также стружки от карандаша. До свидания.

Когда мы вышли во тьму двора, мы снова подняли головы к окнам. Индиец по-прежнему расхаживал по комнате. Остальных не было видно.

— Ну, Уотсон, что вы обо всём этом думаете? — спросил Холмс, когда мы вышли на главную улицу. — Настоящая салонная игра, вроде «угадай, под какой из трёх карт», не так ли? Вот вам трое. Виновен, несомненно, один из них. Выбирайте. На кого ставите вы?

— На сквернослова с верхнего этажа. У него самая скверная репутация. И всё же этот индиец тоже пройдоха. С чего бы ему всё время мерить шагами комнату?

— В этом ничего нет. Многие делают так, когда стараются что-нибудь заучить наизусть.

— Он как-то странно на нас поглядел.

— Так и вы бы поглядели, если бы к вам ввалилась орава чужаков, когда вы готовитесь к завтрашнему экзамену и дорога каждая минута. Нет, тут я ничего не вижу. Карандаши, ножи — всё в порядке. А вот этот малый и вправду ставит меня в тупик.

— Кто?

— Да Бэннистер, слуга. Какую роль он играет во всём этом?

— Мне он показался безукоризненно честным человеком.

— Мне тоже. В том-то и загадка. С чего бы безукоризненно честному человеку... впрочем, впрочем, вот большая писчебумажная лавка. С неё мы и начнём наши разыскания.

В городе было всего четыре сколько-нибудь заметных писчебумажных лавки, и в каждой Холмс предъявлял свои карандашные стружки и предлагал хорошую цену за точно такой же карандаш. Все в один голос отвечали, что заказать такой можно, но что размер этот необычный и в продаже он бывает редко. Мой друг, казалось, вовсе не был удручён неудачей и лишь пожал плечами с полушутливой покорностью.

— Ничего не вышло, дорогой мой Уотсон. Эта наилучшая и единственная решающая улика обратилась в ничто. Но, право же, я почти не сомневаюсь, что мы сумеем построить достаточно веское обвинение и без неё. Ей-богу, дружище, уже почти девять, а хозяйка ещё в половине восьмого толковала что-то про зелёный горошек. С вашим вечным табаком, Уотсон, да с вашей нерадивостью к трапезам вам, того гляди, откажут от квартиры, и я разделю ваше падение — но не прежде, однако, чем мы разрешим загадку нервного наставника, беспечного слуги и трёх предприимчивых студентов.

Больше в тот день Холмс не заговаривал об этом деле, хотя после нашего запоздалого обеда долго сидел, погружённый в раздумья. В восемь утра он вошёл в мою комнату как раз в ту минуту, когда я заканчивал свой туалет.

— Ну, Уотсон, — сказал он, — пора нам отправляться в колледж Святого Луки. Обойдётесь без завтрака?

— Разумеется.

— Соумс будет метаться как в лихорадке, пока мы не сообщим ему чего-нибудь определённого.

— А есть ли у вас что сообщить ему определённого?

— Полагаю, что да.

— Вы пришли к какому-то заключению?

— Да, дорогой мой Уотсон, я разгадал эту тайну.

— Но какие же новые улики вы могли раздобыть?

— Ага! Недаром я поднял себя с постели в столь безбожную рань, в шесть утра. Я потрудился два часа и отмахал никак не меньше пяти миль, и не без толку. Вот, глядите!

Он протянул руку. На ладони лежали три маленькие пирамидки из чёрной, похожей на тесто глины.

— Помилуйте, Холмс, вчера у вас было только две.

— И ещё одна прибавилась сегодня утром. Резонно заключить, что откуда взялась № 3, оттуда же родом и № 1 и № 2. А, Уотсон? Ну, идёмте же избавим друга Соумса от его мучений.

Несчастный наставник и вправду пребывал в самом жалком волнении, когда мы застали его в его комнатах. Через несколько часов должен был начаться экзамен, а он всё ещё бился над неразрешимой дилеммой: предать ли дело огласке или допустить виновного к состязанию за ценную стипендию. От душевного смятения он едва мог устоять на месте и бросился к Холмсу, протянув обе руки в нетерпеливой мольбе.

— Слава богу, что вы пришли! Я боялся, что вы отступились в отчаянии. Что мне делать? Начинать ли экзамен?

— Да, непременно начинайте.

— Но этот негодяй...

— Он к экзамену допущен не будет.

— Вы знаете, кто он?

— Полагаю, что да. Если мы хотим избежать огласки, нам следует облечь себя известными полномочиями и учредить небольшой домашний трибунал. Вы садитесь вон туда, будьте любезны, Соумс. Уотсон, вы сюда. Я займу кресло посередине. Думаю, теперь у нас достаточно внушительный вид, чтобы вселить трепет в виновную душу. Будьте добры, позвоните.

Вошёл Бэннистер и отпрянул назад, явно поражённый и напуганный нашим судейским видом.

— Будьте любезны затворить дверь, — сказал Холмс. — А теперь, Бэннистер, не расскажете ли вы нам всю правду о вчерашнем происшествии?

Слуга побледнел до корней волос.

— Я рассказал вам всё, сэр.

— И вам нечего добавить?

— Ровно нечего, сэр.

— Что ж, тогда позвольте мне высказать вам несколько предположений. Когда вы вчера опустились в то кресло, не сделали ли вы это, чтобы скрыть какой-то предмет, который мог бы выдать, кто побывал в комнате?

Лицо Бэннистера стало мертвенным.

— Нет, сэр, разумеется, нет.

— Это всего лишь предположение, — вкрадчиво сказал Холмс. — Откровенно признаюсь, доказать его я не в силах. Но оно кажется весьма правдоподобным, ибо, едва мистер Соумс повернулся к вам спиной, вы выпустили человека, прятавшегося в той спальне.

Бэннистер облизнул пересохшие губы.

— Там не было никакого человека, сэр.

— Ах, как жаль, Бэннистер. До сих пор вы, быть может, говорили правду, но теперь я знаю, что вы солгали.

Лицо слуги застыло в угрюмом упрямстве.

— Там не было никакого человека, сэр.

— Полноте, полноте, Бэннистер!

— Нет, сэр, там не было ни души.

— В таком случае вы ничего более сообщить нам не можете. Не будете ли вы так любезны остаться в комнате? Станьте вон там, у двери спальни. А теперь, Соумс, я попрошу вас оказать мне большую любезность — подняться в комнату молодого Гилкриста и попросить его спуститься сюда.

Мгновение спустя наставник вернулся, ведя за собой студента. Это был статный юноша — высокий, гибкий и проворный, с пружинистой походкой и приятным, открытым лицом. Его встревоженные голубые глаза скользнули по каждому из нас и наконец остановились с выражением полнейшего смятения на Бэннистере, стоявшем в дальнем углу.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал Холмс. — А теперь, мистер Гилкрист, мы здесь совсем одни, и ни одна живая душа не узнает ни слова из того, что произойдёт между нами. Мы можем быть друг с другом совершенно откровенны. Нам хотелось бы понять, мистер Гилкрист, как вы, человек чести, дошли до такого поступка, какой совершили вчера?

Несчастный юноша отшатнулся и бросил на Бэннистера взгляд, полный ужаса и укоризны.

— Нет, нет, мистер Гилкрист, сэр, я ни слова не сказал — ни единого слова! — вскричал слуга.

— Нет, но теперь вы это сделали, — сказал Холмс. — Итак, сэр, вы должны понимать, что после слов Бэннистера ваше положение безнадёжно и что единственное спасение для вас — в чистосердечном признании.

С минуту Гилкрист, вскинув руку, силился совладать с искажённым лицом. В следующий миг он рухнул на колени у стола и, спрятав лицо в ладонях, разразился бурными, страстными рыданиями.

— Полно, полно, — мягко сказал Холмс, — человеку свойственно ошибаться, и уж по крайней мере никто не сможет обвинить вас в том, что вы бездушный преступник. Быть может, вам будет легче, если я сам расскажу мистеру Соумсу, что произошло, а вы поправите меня там, где я ошибусь. Хотите? Ну-ну, не трудитесь отвечать. Слушайте и следите, чтобы я не допустил по отношению к вам несправедливости.

— С той минуты, мистер Соумс, как вы сказали мне, что никто, даже Бэннистер, не мог знать, что рукопись находится в вашей комнате, дело начало приобретать в моей голове определённые очертания. Печатника, разумеется, можно было исключить. Он мог просмотреть текст у себя в конторе. Об индийце я тоже не думал. Если оттиски были свёрнуты в трубку, он никак не мог знать, что это такое. С другой стороны, представлялось немыслимым совпадением, чтобы кто-то дерзнул войти в комнату и чтобы как раз в этот самый день бумаги случайно оказались на столе. Это я отверг. Тот, кто вошёл, знал, что бумаги там. Откуда он это знал?

— Подходя к вашей комнате, я осмотрел окно. Вас позабавило моё предположение, будто я обдумываю возможность того, что кто-то средь бела дня, на глазах у всех этих окон напротив, протиснулся в него. Мысль эта была нелепа. Я прикидывал, какого роста должен быть человек, чтобы, проходя мимо, разглядеть, какие бумаги лежат на среднем столе. Во мне шесть футов, и я сумел это сделать с некоторым усилием. Никому ниже меня это не удалось бы. Как видите, у меня уже был повод думать, что если один из ваших трёх студентов необычайно высок, то именно за ним стоит наблюдать пристальнее всего.

— Я вошёл и поделился с вами своими соображениями насчёт бокового столика. Из среднего стола я не мог извлечь ничего, пока вы, описывая Гилкриста, не упомянули, что он прыгун на дальние дистанции. Тогда всё разом открылось мне, и мне недоставало лишь кое-каких подтверждающих улик, которые я вскоре и получил.

— Произошло вот что. Этот молодой человек провёл вторую половину дня на спортивной площадке, где упражнялся в прыжках. Возвращался он с прыжковыми туфлями в руках, а они, как вам известно, снабжены несколькими острыми шипами. Проходя мимо вашего окна, он благодаря своему высокому росту увидел на столе эти оттиски и догадался, что это такое. Ничего дурного не случилось бы, если бы, проходя мимо вашей двери, он не заметил ключ, оставленный по небрежности вашим слугой. Внезапный порыв побудил его войти и проверить, действительно ли это оттиски. Затея была не опасна, ибо он всегда мог сделать вид, будто просто заглянул задать вопрос.

— И вот, убедившись, что это и в самом деле оттиски, он поддался искушению. Он положил туфли на стол. А что вы положили на тот стул у окна?

— Перчатки, — сказал юноша.

Холмс с торжеством взглянул на Бэннистера.

— Он положил перчатки на стул, а сам стал брать оттиски лист за листом, чтобы переписать их. Он полагал, что наставник вернётся через главные ворота и он его увидит. Но, как нам известно, вы вернулись через боковую калитку. Внезапно он услышал вас у самой двери. Бежать было некуда. Он забыл перчатки, но подхватил туфли и метнулся в спальню. Заметьте, что царапина на столе с одной стороны неглубока, но по направлению к двери спальни становится всё глубже. Уже одного этого довольно, чтобы понять, что туфлю тащили именно в ту сторону и что виновник укрылся там. Земля вокруг шипа осталась на столе, а второй комок отвалился и упал в спальне. Добавлю, что нынче утром я прогулялся до спортивной площадки, убедился, что в прыжковой яме используется цепкая чёрная глина, и унёс её образчик, а вместе с ним и немного мелкой дубильной коры или опилок, которыми её посыпают, чтобы атлет не поскользнулся. Верно ли я всё рассказал, мистер Гилкрист?

Студент выпрямился во весь рост.

— Да, сэр, всё так, — сказал он.

— Боже правый! Неужели вам нечего прибавить? — воскликнул Соумс.

— Есть, сэр, но потрясение от этого позорного разоблачения совсем сбило меня с толку. У меня при себе письмо, мистер Соумс, которое я написал вам нынче рано утром, среди бессонной ночи. Это было ещё до того, как я узнал, что грех мой изобличён. Вот оно, сэр. Вы увидите, что я написал: «Я решил не идти на экзамен. Мне предложили место в родезийской полиции, и я немедля отправляюсь в Южную Африку».

— Мне поистине отрадно слышать, что вы не намеревались воспользоваться нечестным преимуществом, — сказал Соумс. — Но отчего вы переменили своё намерение?

Гилкрист указал на Бэннистера.

— Вот человек, что наставил меня на путь истинный, — сказал он.

— Ну же, Бэннистер, — сказал Холмс. — Из того, что я рассказал, вам должно быть ясно, что выпустить этого молодого человека могли только вы, ибо вы оставались в комнате и, уходя, должны были запереть дверь. О том, чтобы он ускользнул через окно, и речи быть не могло. Не проясните ли вы последнюю подробность этой загадки и не назовёте ли причины своего поступка?

— Всё было проще простого, сэр, знай вы только правду, но при всей вашей проницательности знать её вы никак не могли. Было время, сэр, когда я служил дворецким у старого сэра Джейбеза Гилкриста, отца этого молодого джентльмена. Когда он разорился, я поступил слугою в колледж, но старого своего хозяина не забыл, хоть он и впал в бедность. Я приглядывал за его сыном как мог, ради былых дней. И вот, сэр, когда вчера, по тревоге, я вошёл в эту комнату, самое первое, что я увидел, были жёлтые перчатки мистера Гилкриста, что лежали на том стуле. Я хорошо знал эти перчатки и понял, о чём они говорят. Увидь их мистер Соумс — и всё было бы кончено. Я плюхнулся в тот стул и ни за что не тронулся бы с места, пока мистер Соумс не ушёл за вами. Тогда вышел мой бедный молодой хозяин, которого я когда-то качал на колене, и во всём мне признался. Разве не естественно, сэр, что я захотел спасти его, и разве не естественно также, что я постарался поговорить с ним так, как поговорил бы его покойный отец, и внушить ему, что таким деянием он воспользоваться не может? Можете ли вы винить меня, сэр?

— Нет, право же, нет, — сердечно сказал Холмс, вскакивая на ноги. — Что ж, Соумс, полагаю, мы распутали вашу маленькую задачу, а дома нас ждёт завтрак. Идёмте, Уотсон! Что до вас, сэр, я верю, что в Родезии вас ожидает светлое будущее. На сей раз вы пали низко. Посмотрим же в будущем, как высоко вы сумеете подняться.