第10章 共13章

Приключение с золотым пенсне

Когда я гляжу на три увесистых тома рукописей, в которых заключены наши труды за 1894 год, признаюсь, мне очень трудно из такого богатства материала выбрать те дела, что были бы наиболее занимательны сами по себе и в то же время лучше всего давали бы возможность показать те особенные способности, которыми славился мой друг. Переворачивая страницы, я вижу свои заметки об отвратительной истории с красной пиявкой и о страшной смерти банкира Кросби. Здесь же нахожу я и рассказ об Аддлтонской трагедии и о странном содержимом древнего британского кургана. Сюда же относится и знаменитое дело о наследстве Смита-Мортимера, равно как и выслеживание и арест Юре, бульварного убийцы, — подвиг, снискавший Холмсу собственноручное благодарственное письмо от французского президента и орден Почётного легиона. Каждая из этих историй могла бы дать сюжет для повествования, но в целом я склонен полагать, что ни одна из них не сочетает в себе столь многих любопытных особенностей, как эпизод в Йокслийском поместье, включающий не только прискорбную гибель молодого Уиллоуби Смита, но и те последующие события, что пролили столь необычный свет на причины преступления.

Была буйная, ненастная ночь в конце ноября. Весь вечер мы с Холмсом сидели вместе в молчании: он с помощью сильной линзы разбирал остатки первоначальной надписи на палимпсесте, а я углубился в недавно вышедший трактат по хирургии. Снаружи ветер завывал вдоль Бейкер-стрит, а дождь яростно хлестал в окна. Странно было там, в самой сердцевине города, окружёнными десятью милями творений рук человеческих со всех сторон, ощущать железную хватку природы и сознавать, что перед огромными стихийными силами весь Лондон значит не более, чем кротовые кочки, разбросанные по полям. Я подошёл к окну и выглянул на опустевшую улицу. Редкие фонари поблёскивали на просторе грязной дороги и мокрого тротуара. Со стороны Оксфорд-стрит, разбрызгивая лужи, пробирался одинокий кэб.

— Что ж, Уотсон, хорошо, что нам сегодня незачем выходить, — сказал Холмс, откладывая линзу и сворачивая палимпсест. — На один присест я потрудился достаточно. Это утомительная для глаз работа. Насколько я могу разобрать, тут нет ничего более захватывающего, чем счета некоего аббатства, датируемые второй половиной пятнадцатого века. Ба! Ба! Ба! Это ещё что такое?

Сквозь заунывный вой ветра донёсся стук лошадиных копыт и долгий скрежет колеса, задевшего о край тротуара. Кэб, который я видел, остановился у нашей двери.

— Что ему может быть нужно? — воскликнул я, когда из него вышел человек.

— Нужно? Ему нужны мы. А нам, мой бедный Уотсон, нужны пальто, шарфы, галоши и всё то, что человек когда-либо изобрёл для борьбы с непогодой. Впрочем, постой-ка! Кэб уже отъезжает! Ещё есть надежда. Он оставил бы его, если бы хотел, чтобы мы поехали с ним. Сбегай вниз, дорогой друг, и открой дверь, ибо все добропорядочные люди давным-давно в постели.

Когда свет лампы в прихожей упал на нашего полуночного гостя, я без труда узнал его. Это был молодой Стэнли Хопкинс, подающий надежды сыщик, к карьере которого Холмс не раз проявлял весьма деятельный интерес.

— Он у себя? — с волнением спросил он.

— Поднимайтесь, дорогой сэр, — раздался сверху голос Холмса. — Надеюсь, в такую ночь у вас нет на нас никаких видов.

Сыщик поднялся по лестнице, и наша лампа заблестела на его мокром плаще. Я помог ему снять его, покуда Холмс выбивал пламя из поленьев в очаге.

— Ну, дорогой Хопкинс, придвигайтесь и грейте ноги, — сказал он. — Вот сигара, а у доктора найдётся рецепт из горячей воды с лимоном — отменное лекарство в такую ночь. Должно быть, что-то важное выгнало вас в этакую бурю.

— Так и есть, мистер Холмс. Уверяю вас, у меня выдался хлопотный день. Не попадалось ли вам чего-нибудь о Йокслийском деле в последних выпусках газет?

— Сегодня мне не попадалось ничего новее пятнадцатого века.

— Что ж, там была всего лишь заметка, да и та вся переврана, так что вы ничего не упустили. Я, впрочем, времени даром не терял. Это в Кенте, в семи милях от Чатема и в трёх от железнодорожной ветки. Меня вызвали телеграммой в три пятнадцать, в пять я был в Йокслийском поместье, провёл расследование, вернулся на Чаринг-Кросс последним поездом и прямиком в кэбе — к вам.

— Из чего я, полагаю, заключаю, что дело вам не вполне ясно?

— Оно означает, что я не могу разобраться в нём ни на грош. Насколько я вижу, это столь же запутанная история, с какой мне когда-либо доводилось иметь дело, и вместе с тем поначалу она казалась настолько простой, что ошибиться было невозможно. Нет мотива, мистер Холмс. Вот что меня мучит — я не могу нащупать мотива. Вот человек мёртв — этого не отрицаешь, — но, насколько я могу судить, нет на земле ни малейшей причины, по которой кто-либо желал бы ему зла.

Холмс раскурил сигару и откинулся в кресле.

— Расскажите-ка нам об этом, — сказал он.

— Факты у меня выстроены довольно ясно, — сказал Стэнли Хопкинс. — Всё, чего мне теперь недостаёт, — это понять, что они означают. История, насколько я сумел её восстановить, такова. Несколько лет назад этот загородный дом, Йокслийское поместье, снял пожилой человек, назвавшийся профессором Корэмом. Он был инвалидом, половину времени проводившим в постели, а другую половину ковылявшим по дому с палкой либо катаемым по саду садовником в кресле на колёсах. Немногочисленные соседи, что навещали его, относились к нему с приязнью, и в тех краях он слывёт человеком весьма учёным. Домочадцы его состояли из пожилой экономки, миссис Маркер, и горничной, Сьюзен Тарлтон. Обе они живут при нём со дня его приезда и производят впечатление женщин безупречного нрава. Профессор пишет некий учёный труд и около года назад счёл необходимым нанять секретаря. Первые двое, кого он попробовал, оказались неудачны, но третий, мистер Уиллоуби Смит, совсем молодой человек, только что из университета, похоже, был именно тем, что требовалось его нанимателю. Работа его состояла в том, чтобы всё утро писать под диктовку профессора, а вечера он обыкновенно проводил за розыском ссылок и отрывков, имевших касательство к работе следующего дня. За этим Уиллоуби Смитом не числится ничего дурного — ни как за мальчиком в Аппингеме, ни как за юношей в Кембридже. Я видел его характеристики, и с самого начала он был порядочным, тихим, трудолюбивым малым, без единого изъяна. И вместе с тем именно этот юноша нынче утром нашёл свою смерть в кабинете профессора при обстоятельствах, которые могут указывать лишь на убийство.

Ветер завывал и визжал за окнами. Мы с Холмсом придвинулись ближе к огню, а молодой инспектор медленно, шаг за шагом, разворачивал свой необычайный рассказ.

— Обыщи вы хоть всю Англию, — сказал он, — не думаю, чтобы вам удалось найти дом более замкнутый и свободный от посторонних влияний. Проходили целые недели, и ни один из них не переступал садовой калитки. Профессор был погружён в свою работу и не существовал ни для чего иного. Молодой Смит не знал никого в округе и жил примерно так же, как его наниматель. Обеим женщинам незачем было отлучаться из дому. Мортимер, садовник, что возит кресло на колёсах, — армейский пенсионер, старый крымский солдат превосходного нрава. Он живёт не в доме, а в трёхкомнатном домике на другом краю сада. Вот и все люди, кого вы застали бы в пределах Йокслийского поместья. Вместе с тем садовая калитка находится в ста ярдах от главной дороги из Лондона в Чатем. Она открывается на щеколду, и ничто не мешает кому угодно войти внутрь.

— Теперь я приведу вам показания Сьюзен Тарлтон, единственной, кто может сказать хоть что-то определённое об этом деле. Было предполуденное время, между одиннадцатью и двенадцатью. В ту минуту она вешала занавески в верхней передней спальне. Профессор Корэм ещё лежал в постели, ибо в дурную погоду он редко встаёт раньше полудня. Экономка была занята какой-то работой в задней части дома. Уиллоуби Смит находился в своей спальне, которую он использует как гостиную, но горничная услыхала, как в тот миг он прошёл по коридору и спустился в кабинет, расположенный прямо под нею. Она его не видела, но говорит, что не могла ошибиться в его быстрой, твёрдой поступи. Она не слышала, чтобы дверь кабинета затворилась, но минуту-другую спустя в комнате внизу раздался жуткий крик. Это был дикий, хриплый вопль, столь странный и неестественный, что он мог принадлежать как мужчине, так и женщине. В тот же миг раздался тяжёлый удар, от которого содрогнулся старый дом, а затем всё стихло. Горничная на мгновение застыла, оцепенев, а затем, собравшись с духом, сбежала вниз. Дверь кабинета была затворена, и она отворила её. Внутри, распростёртый на полу, лежал молодой мистер Уиллоуби Смит. Поначалу она не заметила никакого повреждения, но, попытавшись приподнять его, увидела, что кровь льётся из нижней части его шеи. Она была пробита совсем маленькой, но очень глубокой раной, рассекшей сонную артерию. Орудие, которым была нанесена рана, лежало на ковре подле него. Это был один из тех небольших ножичков для сургуча, что встречаются на старомодных письменных столах, — с рукоятью из слоновой кости и жёстким лезвием. Он входил в письменный прибор самого профессора.

— Сперва горничная подумала, что молодой Смит уже мёртв, но, плеснув ему на лоб воды из графина, она увидела, как он на мгновение открыл глаза. «Профессор, — прошептал он, — это была она». Горничная готова поклясться, что это были в точности его слова. Он отчаянно попытался сказать что-то ещё и поднял правую руку в воздух. Затем он упал навзничь мёртвым.

— Тем временем на месте появилась и экономка, но она подоспела как раз слишком поздно, чтобы расслышать предсмертные слова молодого человека. Оставив Сьюзен с телом, она поспешила в комнату профессора. Тот сидел в постели, страшно взволнованный, ибо услышал достаточно, чтобы убедиться, что произошло нечто ужасное. Миссис Маркер готова поклясться, что профессор был всё ещё в ночном платье, да и в самом деле он не мог одеться без помощи Мортимера, которому было велено приходить в двенадцать часов. Профессор утверждает, что слышал отдалённый крик, но более ничего не знает. Он не может дать объяснения последним словам молодого человека — «Профессор, это была она», — но полагает, что они были плодом бреда. Он убеждён, что у Уиллоуби Смита не было на свете ни единого врага, и не может назвать никакой причины для преступления. Первым его действием было послать садовника Мортимера за местной полицией. Немного погодя старший констебль послал за мной. До моего прибытия ничего не трогали, и был отдан строгий приказ, чтобы никто не ступал на дорожки, ведущие к дому. Это была великолепная возможность применить ваши теории на практике, мистер Шерлок Холмс. Право, недоставало только одного.

— Только мистера Шерлока Холмса, — с несколько горькой улыбкой заметил мой товарищ. — Что ж, послушаем. Как же вы справились с этим делом?

— Прежде всего, мистер Холмс, я должен попросить вас взглянуть на этот грубый план, который даст вам общее представление о расположении кабинета профессора и о различных обстоятельствах дела. Он поможет вам следить за ходом моего расследования.

Он развернул грубый чертёж, который я здесь воспроизвожу, и положил его Холмсу на колено. Я поднялся и, встав позади Холмса, принялся изучать его через плечо.

Кабинет профессора

— Разумеется, план очень грубый и касается лишь тех обстоятельств, которые представляются мне существенными. Всё прочее вы позднее увидите сами. Итак, прежде всего: предположив, что убийца проник в дом, как именно он или она вошли? Несомненно, по садовой дорожке и через заднюю дверь, откуда есть прямой доступ в кабинет. Любой иной путь был бы чрезвычайно затруднителен. Бегство также должно было совершиться по этой же линии, ибо из двух других выходов из комнаты один был перекрыт Сьюзен, когда она бежала вниз, а другой ведёт прямиком в спальню профессора. Посему я тотчас же направил своё внимание на садовую дорожку, которая была пропитана недавним дождём и непременно сохранила бы любые следы ног.

— Осмотр показал мне, что я имею дело с осторожным и искушённым преступником. На дорожке никаких следов найти не удалось. Однако не могло быть сомнений, что кто-то прошёл вдоль травяной кромки, окаймляющей дорожку, и сделал это, чтобы не оставить следа. Ничего вроде отчётливого отпечатка я обнаружить не смог, но трава была примята, и кто-то, вне всякого сомнения, здесь проходил. Это мог быть только убийца, поскольку ни садовник, ни кто-либо иной в то утро там не был, а дождь начался лишь ночью.

— Одну минуту, — сказал Холмс. — Куда ведёт эта дорожка?

— К дороге.

— Какова её длина?

— Ярдов сто или около того.

— В том месте, где дорожка проходит через калитку, вы наверняка могли бы отыскать следы?

— К несчастью, в этом месте дорожка была вымощена плиткой.

— Ну а на самой дороге?

— Нет, там всё было истоптано в грязь.

— Тц-тц! Что ж, тогда эти следы на траве — они вели туда или обратно?

— Сказать было невозможно. Никаких очертаний не было.

— Большая нога или маленькая?

— Различить нельзя было.

Холмс издал возглас нетерпения.

— С тех пор льёт дождь и бушует ураган, — сказал он. — Теперь это будет читать труднее, чем тот палимпсест. Ну да ладно, тут уж ничего не поделаешь. Что же вы предприняли, Хопкинс, убедившись, что убедились ровным счётом ни в чём?

— Полагаю, мистер Холмс, кое в чём я всё же убедился вполне определённо. Я установил, что кто-то осторожно проник в дом снаружи. Затем я осмотрел коридор. Он застлан циновкой из кокосового волокна, на которой не осталось никаких отпечатков. Так я попал в самый кабинет. Комната обставлена скудно. Главный предмет мебели — большой письменный стол со встроенным бюро. Бюро состоит из двух рядов ящиков, между которыми посередине помещается небольшой шкафчик. Ящики были выдвинуты, шкафчик заперт. Судя по всему, ящики всегда стояли открытыми, и ничего ценного в них не держали. В шкафчике хранились кое-какие важные бумаги, но никаких следов того, что его вскрывали, не было, и профессор уверяет меня, что ничего не пропало. Совершенно очевидно, что ограбления не совершалось.

— Теперь перехожу к телу молодого человека. Оно было найдено у бюро, чуть левее его, как отмечено на этом плане. Удар пришёлся в правую сторону шеи, сзади наперёд, так что нанести его себе самому было почти невозможно.

— Разве что он упал на нож, — заметил Холмс.

— Именно. Эта мысль приходила мне в голову. Но нож мы нашли в нескольких футах от тела, так что это исключено. Ну и, разумеется, есть ещё предсмертные слова самого несчастного. И наконец, вот эта чрезвычайно важная улика, которую обнаружили зажатой в правой руке убитого.

Стэнли Хопкинс достал из кармана небольшой бумажный свёрток. Развернув его, он показал золотое пенсне, с концов которого свисали два оборванных обрывка чёрного шёлкового шнурка.

— У Уиллоуби Смита было превосходное зрение, — прибавил он. — Не может быть сомнений, что это сорвано с лица или с одежды убийцы.

Шерлок Холмс взял пенсне в руки и принялся рассматривать его с величайшим вниманием и интересом. Он водрузил его себе на нос, попробовал читать сквозь стёкла, подошёл к окну и посмотрел через них на улицу, оглядел их самым тщательным образом при полном свете лампы и наконец, усмехнувшись, сел за стол и написал несколько строк на листке бумаги, который перебросил Стэнли Хопкинсу.

— Вот всё, что я могу для вас сделать, — сказал он. — Быть может, это на что-нибудь и сгодится.

Изумлённый сыщик прочёл записку вслух. В ней говорилось следующее:

«Разыскивается женщина из хорошего общества, одетая как леди. У неё замечательно толстый нос, а глаза посажены близко к нему по обе стороны. Лоб наморщен, взгляд прищуренный, плечи, вероятно, сутулые. Есть основания полагать, что за последние несколько месяцев она по меньшей мере дважды обращалась к оптику. Поскольку стёкла её очень сильные, а оптиков не так уж много, отыскать её будет несложно».

Холмс улыбнулся при виде изумления Хопкинса, которое, должно быть, отразилось и на моём лице.

— Право же, мои выводы — сама простота, — сказал он. — Трудно назвать предмет, который давал бы более благодатную почву для умозаключений, чем очки, тем более такие примечательные, как эти. Что они принадлежат женщине, я заключаю по их изяществу, а также, разумеется, по последним словам умирающего. Что касается того, что она особа утончённая и хорошо одетая, — оправа, как вы видите, изящно исполнена из чистого золота, и немыслимо, чтобы носящая такие очки была неряшлива в остальном. Вы убедитесь, что зажимы слишком широки для вашего носа, а значит, у нашей дамы нос был очень широк у основания. Обыкновенно такой нос бывает коротким и грубым, но исключений достаточно много, чтобы я не позволял себе быть категоричным и не настаивал на этой черте в описании. Лицо у меня узкое, и всё же я не могу поместить свои глаза в центр этих стёкол или хотя бы близко к центру. Стало быть, глаза у дамы посажены очень близко к бокам носа. Заметьте, Уотсон, что стёкла вогнутые и необычайной силы. Женщина, чьё зрение всю жизнь было столь сильно ограничено, непременно приобретает и телесные признаки такого зрения, которые сказываются на лбе, веках и плечах.

— Да, — сказал я, — все ваши доводы я могу проследить. Признаюсь, однако, что не понимаю, как вы пришли к двойному визиту к оптику.

Холмс взял очки в руку.

— Вы заметите, — сказал он, — что зажимы выложены крохотными полосками пробки, чтобы смягчить давление на нос. Одна из них потемнела и слегка потёрлась, а другая совсем новая. Очевидно, одна отвалилась и была заменена. Я сужу, что и та, что постарше, пробыла на месте не больше нескольких месяцев. Они в точности одинаковы, откуда я и заключаю, что за второй дама вернулась в то же самое заведение.

— Клянусь Юпитером, это восхитительно! — вскричал Хопкинс в порыве восторга. — Подумать только, что вся эта улика была у меня в руках, а я ни о чём и не догадывался! Впрочем, я собирался обойти всех лондонских оптиков.

— Разумеется, собирались. А пока — не можете ли вы сообщить нам о деле что-нибудь ещё?

— Ничего, мистер Холмс. Полагаю, теперь вы знаете столько же, сколько и я, а вероятно, и больше. Мы навели справки о всяком чужаке, замеченном на просёлочных дорогах или на железнодорожной станции. Ни о ком не слыхали. Меня совершенно сбивает с толку полное отсутствие цели в этом преступлении. Ни тени мотива никто предположить не может.

— А! Тут я вам ничем помочь не в состоянии. Но, надо думать, вы хотите, чтобы завтра мы туда выехали?

— Если это не слишком большая просьба, мистер Холмс. В шесть утра с Чаринг-Кросс отходит поезд на Чатем, и часам к восьми-девяти мы будем в Йокслийской усадьбе.

— Тогда мы на него сядем. В вашем деле, безусловно, есть черты, представляющие немалый интерес, и я с удовольствием им займусь. Ну, скоро уже час, и нам лучше поспать несколько часов. На диване перед камином вы, полагаю, отлично устроитесь. Перед отъездом я разожгу спиртовку и угощу вас чашкой кофе.

На следующий день буря выдохлась, но утро, когда мы отправились в путь, стояло студёное. Мы видели, как холодное зимнее солнце встаёт над унылыми болотами Темзы и над длинными, угрюмыми плёсами реки, которые я навсегда буду связывать с нашей погоней за жителем Андаманских островов в ранние дни нашего поприща. После долгого и утомительного пути мы сошли на маленькой станции в нескольких милях от Чатема. Пока в местной гостинице запрягали лошадь в двуколку, мы наскоро перехватили завтрак и потому, добравшись наконец до Йокслийской усадьбы, были готовы приступить к делу. У садовой калитки нас встретил констебль.

— Ну, Уилсон, есть новости?

— Нет, сэр, ничего.

— Никаких сообщений о замеченных чужаках?

— Нет, сэр. На станции уверены, что вчера ни один посторонний не приезжал и не уезжал.

— Наводили ли справки по гостиницам и постоялым дворам?

— Да, сэр: там нет ни одного человека, о котором нельзя было бы дать отчёт.

— Что ж, до Чатема идти совсем недалеко. Всякий может там остановиться или сесть на поезд незамеченным. Вот та садовая дорожка, о которой я говорил, мистер Холмс. Ручаюсь честью, вчера на ней не было ни следа.

— С какой стороны были следы на траве?

— С этой, сэр. Вот эта узкая полоска травы между дорожкой и цветочной клумбой. Сейчас я следов не различаю, но тогда они были мне ясно видны.

— Да-да, кто-то тут прошёл, — сказал Холмс, склонившись над травяной кромкой. — Наша дама, должно быть, ступала очень осторожно, не так ли? Ведь с одной стороны она оставила бы след на дорожке, а с другой — ещё более отчётливый на мягкой клумбе.

— Да, сэр, она, верно, была хладнокровной особой.

Я заметил, как по лицу Холмса пробежало напряжённое выражение.

— Вы говорите, что назад она должна была вернуться этим же путём?

— Да, сэр, другого нет.

— По этой полоске травы?

— Именно так, мистер Холмс.

— Гм! Это была весьма примечательная работа — весьма примечательная. Ну что ж, полагаю, дорожку мы исчерпали. Пойдёмте дальше. Эта садовая дверь обыкновенно стоит открытой, надо думать? Стало быть, посетительнице оставалось лишь войти. Мысли об убийстве у неё не было, иначе она запаслась бы каким-нибудь оружием, а не хватала бы этот нож с письменного стола. Она прошла по коридору, не оставив следов на кокосовой циновке. Затем оказалась в этом кабинете. Долго ли она здесь пробыла? Судить нам не по чему.

— Не больше нескольких минут, сэр. Я забыл вам сказать, что незадолго до того здесь прибиралась миссис Маркер, экономка, — минут за пятнадцать, по её словам.

— Что ж, это даёт нам предел. Наша дама входит в комнату — и что она делает? Она подходит к письменному столу. Зачем? Не ради того, что в ящиках. Будь там что-нибудь достойное её внимания, оно наверняка было бы заперто. Нет, ей нужно было что-то в этом деревянном бюро. Ба! Что это за царапина на его дверце? Подержите-ка спичку, Уотсон. Отчего вы не сказали мне об этом, Хопкинс?

Отметина, которую он рассматривал, начиналась на бронзовой оковке справа от замочной скважины и тянулась дюйма на четыре, соскоблив лак с поверхности.

— Я её заметил, мистер Холмс, но вокруг замочной скважины царапины найдёшь всегда.

— Эта свежая, совсем свежая. Взгляните, как блестит бронза на месте зарубки. Старая царапина была бы того же цвета, что и поверхность. Посмотрите на неё через мою лупу. И лак вон, точно земля по обе стороны борозды. Здесь ли миссис Маркер?

В комнату вошла пожилая женщина с печальным лицом.

— Вытирали ли вы пыль с этого бюро вчера утром?

— Да, сэр.

— Заметили ли вы эту царапину?

— Нет, сэр, не заметила.

— Уверен, что нет, ведь тряпка смахнула бы эти крошки лака. У кого хранится ключ от бюро?

— Профессор носит его на часовой цепочке.

— Ключ простой?

— Нет, сэр, это ключ Чабба.

— Отлично. Миссис Маркер, вы можете идти. Ну вот, теперь мы понемногу продвигаемся. Наша дама входит в комнату, подходит к бюро и либо открывает его, либо пытается открыть. Пока она этим занята, в комнату входит молодой Уиллоуби Смит. Второпях вынимая ключ, она оставляет эту царапину на дверце. Он хватает её, а она, схватив первый попавшийся предмет — а им оказывается этот нож, — наносит ему удар, чтобы он выпустил её. Удар оказывается роковым. Он падает, а она бежит — с той вещью, за которой пришла, или без неё. Здесь ли Сьюзен, горничная? Мог ли кто-нибудь ускользнуть через ту дверь после того, как вы услышали крик, Сьюзен?

— Нет, сэр, это невозможно. Прежде чем я спустилась по лестнице, я бы увидела всякого в коридоре. К тому же дверь не отворялась, иначе я бы услышала.

— Значит, этот выход исключён. Стало быть, дама, несомненно, вышла тем же путём, каким пришла. Насколько я понимаю, этот другой коридор ведёт лишь в комнату профессора. Оттуда выхода нет?

— Нет, сэр.

— Пойдёмте туда и познакомимся с профессором. Ба, Хопкинс! Это очень важно, поистине очень важно. Коридор профессора тоже застлан кокосовой циновкой.

— Ну, сэр, и что же с того?

— Разве вы не видите здесь связи с делом? Ну-ну. Я не настаиваю. Верно, я ошибаюсь. И всё же мне это кажется наводящим на мысли. Пойдёмте со мной и представьте меня.

Мы прошли по коридору, длиною равному тому, что вёл в сад. В конце его была короткая лесенка, упиравшаяся в дверь. Наш провожатый постучал, а затем ввёл нас в спальню профессора.

Это была очень просторная комната, уставленная бесчисленным множеством томов, которые не помещались на полках и лежали грудами по углам или были сложены штабелями у подножия шкафов. Кровать стояла посреди комнаты, и на ней, приподнятый подушками, полулежал хозяин дома. Редко доводилось мне видеть человека более примечательной наружности. К нам было обращено худое орлиное лицо с пронзительными тёмными глазами, притаившимися в глубоких впадинах под нависшими косматыми бровями. Волосы и борода его были седы, только борода вокруг рта была странно окрашена в жёлтый цвет. Среди спутанной седины тлела папироса, и воздух комнаты был спёртым от несвежего табачного дыма. Когда он протянул Холмсу руку, я заметил, что и она пожелтела от никотина.

— Курите, мистер Холмс? — заговорил он на изысканном английском, с любопытным лёгким жеманным выговором. — Прошу вас, возьмите папиросу. А вы, сэр? Могу их рекомендовать, ибо мне их изготавливают по особому заказу Ионидес из Александрии. Он присылает мне по тысяче зараз, и, к прискорбию своему, я вынужден заказывать новую партию каждые две недели. Скверно, сэр, весьма скверно, но у старика немного радостей. Табак да моя работа — вот и всё, что мне осталось.

Холмс закурил папиросу и метал по всей комнате быстрые, острые взгляды.

— Табак да моя работа, а ныне лишь табак, — воскликнул старик. — Увы! Какое роковое прервание! Кто мог предвидеть столь ужасную катастрофу? Такой достойный молодой человек! Уверяю вас, после нескольких месяцев обучения он стал превосходным помощником. Что вы думаете об этом деле, мистер Холмс?

— Я ещё не составил своего мнения.

— Я буду поистине вам обязан, если вы прольёте свет туда, где всё для нас так темно. Для бедного книжного червя и калеки, вроде меня, подобный удар — сущий паралич. Мне кажется, я утратил самую способность мыслить. Но вы человек действия, вы человек дела. Для вас это часть повседневного обихода. Вы умеете сохранять хладнокровие в любых обстоятельствах. Нам поистине повезло, что вы рядом.

Пока старый профессор говорил, Холмс расхаживал взад и вперёд вдоль одной стороны комнаты. Я заметил, что курил он с необычайной торопливостью. Очевидно было, что он разделяет пристрастие нашего хозяина к свежим александрийским папиросам.

— Да, сэр, это сокрушительный удар, — проговорил старик. — Вон та кипа бумаг на столике сбоку — мой magnum opus. Это мой анализ документов, найденных в коптских монастырях Сирии и Египта, труд, который подрубит самые основы богооткровенной религии. При моём хилом здоровье не знаю, сумею ли я вообще довести его до конца теперь, когда у меня отняли помощника. Боже мой! Мистер Холмс, да вы курите ещё проворнее меня самого.

Холмс улыбнулся.

— Я знаток, — сказал он, беря из коробки очередную папиросу — уже четвёртую — и прикуривая её от окурка предыдущей. — Я не стану утомлять вас долгими расспросами, профессор Корам, ибо, как я понимаю, во время преступления вы лежали в постели и ничего о нём знать не могли. Спрошу лишь об одном: как вы полагаете, что хотел сказать этот несчастный своими последними словами: «Профессор — это она»?

Профессор покачал головой.

— Сьюзен — деревенская девушка, — сказал он, — а вам ведь известно, до чего непроходимо глуп этот люд. Мне сдаётся, что бедняга пробормотал какие-то бессвязные слова в бреду, а она перекроила их в это бессмысленное послание.

— Понимаю. И у вас самого нет объяснения этой трагедии?

— Возможно, несчастный случай, возможно — я лишь шёпотом, между нами — самоубийство. У молодых людей бывают свои тайные горести — какая-нибудь сердечная история, о которой мы и не подозреваем. Это предположение куда правдоподобнее убийства.

— Но пенсне?

— Ах! Я всего лишь учёный, человек грёз. Мне не под силу объяснять житейские вещи. И всё же, друг мой, нам ведь ведомо, что залоги любви принимают порой престранные обличья. Возьмите же ещё папиросу, прошу вас. Мне отрадно видеть, что их так ценят. Веер, перчатка, очки — кто знает, какую вещицу человек унесёт с собою как памятный знак или станет беречь как святыню, решившись расстаться с жизнью? Этот джентльмен говорит о следах на траве, но, в конце концов, в таком деле нетрудно и обмануться. Что до ножа, то он вполне мог отлететь далеко в сторону, когда несчастный падал. Быть может, я рассуждаю как дитя, но мне кажется, что Уиллоуби Смит сам наложил на себя руки.

Холмс, казалось, был поражён этой теорией и ещё некоторое время расхаживал взад и вперёд, погружённый в раздумья и куря папиросу за папиросой.

— Скажите, профессор Корам, — произнёс он наконец, — что хранится вон в том шкафчике вашего бюро?

— Ничего такого, что могло бы прельстить вора. Семейные бумаги, письма моей бедной жены, дипломы университетов, оказавших мне честь. Вот ключ. Можете взглянуть сами.

Холмс поднял ключ, мгновение рассматривал его, а затем вернул обратно.

— Нет, вряд ли это чем-то мне поможет, — сказал он. — Я предпочёл бы спокойно спуститься к вам в сад и хорошенько всё обдумать. В вашей теории самоубийства кое-что есть. Мы должны просить прощения за то, что потревожили вас, профессор Корам, и я обещаю, что мы не станем беспокоить вас до самого обеда. В два часа мы вернёмся и доложим вам обо всём, что могло произойти за это время.

Холмс был на удивление рассеян, и мы некоторое время молча прохаживались по садовой дорожке.

— Есть у вас какая-нибудь нить? — спросил я наконец.

— Всё зависит от тех папирос, что я выкурил, — ответил он. — Возможно, я совершенно заблуждаюсь. Папиросы мне это покажут.

— Дорогой мой Холмс, — воскликнул я, — но каким же образом…

— Ну-ну, скоро вы всё увидите сами. А если и нет — беды в том никакой. Разумеется, у нас всегда остаётся в запасе зацепка с оптиком, но я предпочитаю короткий путь, когда он под рукой. А! Вот и добрейшая миссис Маркер! Насладимся пятью минутами поучительной беседы с нею.

Я, кажется, уже отмечал прежде, что Холмс, когда хотел, умел на редкость располагать к себе женщин и с необычайной лёгкостью завоёвывал их доверие. Не прошло и половины названного им срока, как он покорил сердце экономки и болтал с нею так, словно был знаком с нею долгие годы.

— Да, мистер Холмс, всё так, как вы говорите, сэр. Курит он что-то страшное. Весь день, а иной раз и всю ночь, сэр. Заглянешь, бывало, поутру в ту комнату — так, сэр, ни дать ни взять лондонский туман. Бедный молодой мистер Смит тоже был охотник до курева, да не так, как профессор. Здоровье у него — ну, уж не знаю, лучше ли, хуже ли ему от курева.

— Вот как! — сказал Холмс. — Но ведь оно отбивает аппетит.

— Ну, насчёт этого не скажу, сэр.

— Полагаю, профессор ест совсем мало?

— Что ж, тут он переменчив. Этого у него не отнять.

— Держу пари, что сегодня он не завтракал и не притронется к обеду после того множества папирос, которое я видел, как он выкурил.

— А вот тут вы, сэр, как раз и промахнулись, потому как нынче утром он съел на редкость плотный завтрак. Не припомню, чтобы он когда-нибудь так славно позавтракал, а к обеду ещё и заказал добрую порцию котлет. Я и сама диву даюсь, потому как с той минуты, как я вчера вошла в ту комнату и увидела молодого мистера Смита распростёртым на полу, я и глядеть-то на еду не могла. Что ж, всякие люди на свете бывают, а у профессора это аппетита не отбило.

Всё утро мы бесцельно провели в саду. Стэнли Хопкинс отправился в деревню разузнать о каких-то слухах касательно незнакомки, которую накануне утром видели на Чатемской дороге несколько детей. Что же до моего друга, то вся его обычная энергия, казалось, покинула его. Никогда прежде я не видел, чтобы он вёл дело столь вяло. Даже известие, привезённое Хопкинсом, — что он разыскал детей и что они, вне всякого сомнения, видели женщину, в точности отвечавшую описанию Холмса, в очках или пенсне, — не пробудило в нём ни малейшего признака живого интереса. Более внимателен он стал лишь тогда, когда Сьюзен, прислуживавшая нам за обедом, сама сообщила, что, по её мнению, мистер Смит выходил вчера утром на прогулку и вернулся всего за полчаса до того, как разыгралась трагедия. Я и сам не мог уяснить значения этого случая, но ясно видел, что Холмс вплетает его в общую схему, сложившуюся у него в голове. Внезапно он вскочил со стула и взглянул на часы. — Два часа, джентльмены, — сказал он. — Пора нам подняться наверх и объясниться начистоту с нашим другом профессором.

Старик только что окончил обед, и его пустое блюдо и впрямь свидетельствовало о том добром аппетите, которым наделила его экономка. Право, он являл собою жутковатое зрелище, когда обратил к нам свою белую гриву и горящие глаза. Неизменная папироса тлела у него во рту. Он был одет и сидел в кресле у камина.

— Ну что, мистер Холмс, разгадали ли вы уже эту тайну? — Он придвинул к моему спутнику большую жестянку с папиросами, стоявшую на столике подле него. Холмс в тот же миг протянул руку, и вдвоём они опрокинули коробку через край. Минуту-другую мы все стояли на коленях, выуживая рассыпавшиеся папиросы из самых немыслимых мест. Когда мы снова поднялись, я заметил, что глаза у Холмса блестят, а щёки чуть окрасились румянцем. Лишь в решающие мгновения доводилось мне видеть эти боевые сигналы поднятыми.

— Да, — сказал он, — я её разгадал.

Стэнли Хопкинс и я в изумлении уставились на него. Что-то похожее на усмешку дрогнуло на исхудалых чертах старого профессора.

— В самом деле! В саду?

— Нет, здесь.

— Здесь! Когда же?

— Сию минуту.

— Вы, разумеется, шутите, мистер Шерлок Холмс. Вы вынуждаете меня сказать вам, что дело это слишком серьёзно, чтобы обращаться с ним подобным образом.

— Я выковал и проверил каждое звено моей цепи, профессор Корам, и уверен, что она прочна. Каковы ваши побуждения и какую именно роль играете вы в этом странном деле, я пока сказать не могу. Через несколько минут я, вероятно, услышу это из ваших собственных уст. А покамест, чтобы вам всё было ясно, я восстановлю прошедшие события, дабы вы знали, какие сведения мне ещё нужны.

— Вчера в ваш кабинет вошла некая дама. Пришла она с намерением завладеть определёнными документами, что хранились в вашем бюро. У неё имелся собственный ключ. Мне представилась возможность осмотреть ваш, и я не нахожу на нём того лёгкого потемнения, какое оставила бы царапина на лаке. Стало быть, вы не были соучастником, и, насколько я могу судить по уликам, она явилась ограбить вас без вашего ведома.

Профессор выпустил изо рта облако дыма.

— Это в высшей степени любопытно и поучительно, — сказал он. — Неужто вам нечего больше прибавить? Проследив за этой дамой так далеко, вы, разумеется, можете сказать и о том, что с нею сталось.

— Постараюсь. Прежде всего её схватил ваш секретарь, и, чтобы вырваться, она ударила его ножом. Эту катастрофу я склонен считать несчастной случайностью, ибо убеждён, что дама вовсе не намеревалась нанести столь тяжкую рану. Убийца не приходит безоружным. В ужасе от содеянного она в исступлении бросилась прочь с места трагедии. К несчастью для неё, в схватке она обронила очки, а будучи крайне близорукой, без них была совершенно беспомощна. Она побежала по коридору, который приняла за тот, каким пришла, — оба они были устланы кокосовой циновкой, — и лишь когда было уже поздно, поняла, что свернула не туда и что путь к отступлению отрезан. Что было ей делать? Вернуться назад она не могла. Оставаться на месте не могла. Ей оставалось идти вперёд. И она пошла. Она поднялась по лестнице, толкнула дверь и очутилась в вашей комнате.

Старик сидел с разинутым ртом, дико уставившись на Холмса. Изумление и страх запечатлелись на его выразительном лице. Наконец, сделав над собою усилие, он пожал плечами и разразился неискренним смехом.

— Всё это прекрасно, мистер Холмс, — сказал он. — Но в вашей блестящей теории есть один маленький изъян. Я сам находился у себя в комнате и ни разу не покидал её за весь день.

— Мне это известно, профессор Корам.

— И вы хотите сказать, что я мог лежать на этой постели и не заметить, как ко мне в комнату вошла женщина?

— Я вовсе этого не говорил. Вы её заметили. Вы говорили с нею. Вы узнали её. Вы помогли ей бежать.

Профессор снова разразился визгливым смехом. Он поднялся на ноги, и глаза его пылали, как угли.

— Вы безумны! — вскричал он. — Вы несёте вздор. Я помог ей бежать? Где же она теперь?

— Она вон там, — сказал Холмс и указал на высокий книжный шкаф в углу комнаты.

Я увидел, как старик вскинул руки, как страшная судорога передёрнула его мрачное лицо, и он откинулся в кресле. В тот же миг книжный шкаф, на который указывал Холмс, повернулся на петлях, и в комнату выбежала женщина.

— Вы правы! — вскричала она со странным иностранным выговором. — Вы правы! Я здесь.

Она была вся бурая от пыли и опутана паутиной, свисавшей со стен её убежища. Лицо её тоже было испачкано грязью, и даже в лучшую свою пору она едва ли могла быть красива, ибо обладала в точности теми чертами, что угадал Холмс, да ещё вдобавок длинным, упрямым подбородком. То ли от природной слепоты, то ли от резкой перемены тьмы на свет, она стояла как в оцепенении, моргая по сторонам, силясь разглядеть, где мы и кто мы. И всё же, несмотря на все эти невыгодные обстоятельства, в осанке этой женщины было некое благородство — отвага в вызывающем подбородке и в высоко поднятой голове, которая невольно внушала долю уважения и восхищения.

Стэнли Хопкинс положил руку ей на плечо, объявляя её своей пленницей, но она мягко отстранила его, и всё же с таким властным достоинством, что оно требовало повиновения. Старик откинулся в кресле, лицо его подёргивалось, и он глядел на неё мрачным взором.

— Да, сэр, я ваша пленница, — сказала она. — С того места, где я стояла, я слышала всё и знаю, что вы дознались до правды. Я во всём признаюсь. Это я убила молодого человека. Но вы правы — вы, говорящий, что это была случайность. Я даже не сознавала, что держу в руке нож, ибо в отчаянии схватила со стола первое, что подвернулось, и ударила его, чтобы он меня отпустил. Я говорю чистую правду.

— Сударыня, — сказал Холмс, — я уверен, что это правда. Боюсь, вам совсем нехорошо.

Она сделалась ужасного цвета, тем более страшного под тёмными полосами пыли на лице. Она опустилась на край постели, а затем продолжала.

— Мне отпущено здесь совсем немного времени, — сказала она, — но я хочу, чтобы вы узнали всю правду. Я жена этого человека. Он не англичанин. Он русский. Имени его я не назову.

Впервые старик шевельнулся.

— Господь да благословит тебя, Анна! — воскликнул он. — Господь да благословит тебя!

Она бросила в его сторону взгляд глубочайшего презрения.

— Отчего ты так цепляешься за эту жалкую свою жизнь, Сергий? — сказала она. — Она принесла зло многим и добро никому — даже тебе самому. Но не мне обрывать хрупкую нить раньше срока, положенного Богом. Довольно и того, что уже легло мне на душу с тех пор, как я переступила порог этого проклятого дома. Но я должна говорить, не то будет поздно.

— Я сказала, джентльмены, что я жена этого человека. Ему было пятьдесят, а мне — двадцать, я была глупой девчонкой, когда мы поженились. Это было в одном русском городе, при университете, — места я не назову.

— Господь да благословит тебя, Анна! — снова пробормотал старик.

— Мы были реформаторы — революционеры — нигилисты, вы понимаете. Он, и я, и многие другие. Затем настала пора смуты, был убит полицейский чин, многих арестовали, потребовались улики, и вот, чтобы спасти собственную жизнь и получить щедрую награду, мой муж предал свою жену и своих товарищей. Да, нас всех арестовали по его доносу. Одни из нас взошли на эшафот, другие отправились в Сибирь. Я была среди последних, но срок мне дали не пожизненный. Мой муж перебрался в Англию со своей неправедной добычей и с тех пор живёт себе тихо, отлично зная, что, проведай Братство, где он, не пройдёт и недели, как свершится правосудие.

Старик протянул дрожащую руку и взял сигарету.

— Я в твоей власти, Анна, — проговорил он. — Ты всегда была добра ко мне.

— Я ещё не рассказала о самом гнусном из его злодеяний, — продолжала она. — Среди наших товарищей по Братству был один, кого я любила всем сердцем. Он был благороден, бескорыстен, полон любви — всё то, чем не был мой муж. Он ненавидел насилие. Мы все были виновны — если это можно назвать виной, — но не он. Он без устали писал письма, отговаривая нас от подобного пути. Эти письма спасли бы его. Спас бы и мой дневник, куда я день за днём заносила и свои чувства к нему, и мнение каждого из нас. Но мой муж завладел и дневником, и письмами. Он их спрятал и приложил все усилия, чтобы лжесвидетельством отправить юношу на смерть. Это ему не удалось, однако Алексея сослали каторжником в Сибирь, где он и поныне, в эту самую минуту, гнёт спину в соляной шахте. Подумай об этом, негодяй, негодяй! Вот сейчас, сию минуту Алексей — человек, чьё имя ты недостоин произнести, — трудится и живёт как раб, а я держу твою жизнь в своих руках и всё же отпускаю тебя.

— Ты всегда была благородной женщиной, Анна, — сказал старик, попыхивая сигаретой.

Она приподнялась было, но снова упала на подушки, слабо вскрикнув от боли.

— Мне нужно закончить, — сказала она. — Когда срок мой истёк, я поставила себе целью раздобыть дневник и письма, которые, будь они переданы русскому правительству, вернули бы моему другу свободу. Я знала, что муж перебрался в Англию. После многих месяцев поисков я узнала, где он живёт. Мне было известно, что дневник всё ещё у него, ибо, пока я была в Сибири, он однажды прислал мне письмо с упрёками, приведя оттуда несколько строк. И всё же я не сомневалась, что при его мстительном нраве он ни за что не отдаст его мне по доброй воле. Я должна была добыть его сама. С этой целью я наняла человека из частной сыскной конторы, и он поступил к моему мужу секретарём — это был твой второй секретарь, Сергей, тот самый, что покинул тебя столь поспешно. Он выяснил, что бумаги хранятся в шкафчике, и снял слепок с ключа. Дальше он идти отказался. Он снабдил меня планом дома и сообщил, что до полудня кабинет всегда пуст, ибо секретарь занят наверху. И вот наконец я собрала всё своё мужество и спустилась сюда, чтобы самой забрать бумаги. Мне это удалось — но какой ценой!

— Я только что взяла бумагу и запирала шкафчик, когда меня схватил тот юноша. Я уже видела его в то утро. Он встретился мне на дороге, и я спросила у него, где живёт профессор Корэм, не зная, что он служит у него.

— Вот именно! Вот именно! — сказал Холмс. — Секретарь вернулся и рассказал своему хозяину о женщине, которую повстречал. А затем, с последним вздохом, попытался передать, что это была она — та самая, о которой он только что говорил.

— Дайте мне сказать, — повелительно произнесла женщина, и лицо её исказилось словно от боли. — Когда он упал, я бросилась вон из комнаты, ошиблась дверью и очутилась в спальне моего мужа. Он заговорил о том, чтобы выдать меня. Я дала ему понять, что если он сделает это, то его собственная жизнь окажется в моих руках. Если он предаст меня закону, я предам его Братству. Не ради спасения собственной жизни я это говорила — я жаждала лишь довести до конца задуманное. Он знал, что я исполню сказанное — что его судьба сплетена с моею. По этой причине, и ни по какой иной, он укрыл меня. Он втолкнул меня в тот тёмный тайник — след былых времён, о котором знал он один. Он приказывал приносить еду к себе в комнату и потому мог делиться со мной. Уговор был такой: когда полиция покинет дом, я ночью выскользну отсюда и больше не вернусь. Но каким-то образом вы разгадали наш замысел. — Она вырвала из-за корсажа небольшой свёрток. — Вот мои последние слова, — сказала она. — Здесь свёрток, который спасёт Алексея. Я вверяю его вашей чести и вашей любви к справедливости. Возьмите! Вы доставите его в русское посольство. Теперь я исполнила свой долг и…

— Остановите её! — крикнул Холмс. Одним прыжком он перемахнул через комнату и вырвал у неё из руки крохотный флакончик.

— Поздно! — проговорила она, откинувшись на постель. — Поздно! Я приняла яд ещё прежде, чем покинула тайник. Голова кружится… я ухожу! Заклинаю вас, сэр, не забудьте про свёрток.

— Дело простое, и всё же в некотором роде поучительное, — заметил Холмс, когда мы возвращались в город. — С самого начала всё держалось на пенсне. Не ухватись за них умирающий по счастливой случайности, я не уверен, что мы вообще пришли бы к разгадке. По силе стёкол мне было ясно, что тот, кто их носил, без них должен быть совершенно слеп и беспомощен. Когда вы предложили мне поверить, будто она прошла по узкой полоске травы, ни разу не оступившись, я, как вы, должно быть, помните, заметил, что это подвиг, достойный внимания. В душе я счёл его подвигом невозможным — за исключением того маловероятного случая, если у неё имелась вторая пара очков. А потому мне пришлось всерьёз рассмотреть предположение, что она осталась в доме. Заметив сходство двух коридоров, я понял, что она вполне могла ошибиться, и в таком случае было очевидно, что она попала в комнату профессора. Оттого я был начеку, готовый уловить всё, что подтвердило бы эту догадку, и тщательно осмотрел комнату в поисках чего-нибудь наподобие тайника. Ковёр казался сплошным и был крепко прибит, так что мысль о люке я отбросил. Зато вполне мог найтись тайник за книгами. Как вам известно, подобные хитрости нередки в старинных библиотеках. Я подметил, что книги грудами лежали на полу повсюду, кроме одного шкафа, который оставался свободным. Стало быть, он и мог служить дверью. Никаких меток, что навели бы меня, я не увидел, но ковёр был тускло-бурого цвета, весьма удобного для наблюдения. И вот я выкурил великое множество этих превосходных сигарет и рассыпал пепел по всему полу перед подозрительным шкафом. Уловка простая, но необычайно действенная. Затем я спустился вниз и в вашем присутствии, Уотсон, — причём вы и не догадывались, к чему клонятся мои расспросы, — установил, что профессор Корэм стал потреблять больше пищи, чего и следовало ожидать, коли он кормит второго человека. После мы вновь поднялись в комнату, и, опрокинув коробку с сигаретами, я получил отменный обзор пола и смог совершенно ясно увидеть по следам на сигаретном пепле, что в наше отсутствие узница выходила из своего убежища. Ну вот, Хопкинс, мы и на Чаринг-Кросс, и я поздравляю вас с тем, что вы благополучно довели дело до конца. Вы, без сомнения, направляетесь в управление. А мы с вами, Уотсон, я полагаю, поедем в русское посольство.