第23章 共27章

Глава XXII — В комнате пыток

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ПЕРСА

Мы стояли посреди небольшой шестиугольной комнаты, стены которой сверху донизу были покрыты зеркалами. По углам отчётливо виднелись «стыки» стёкол, те створки, что поворачивались на своих шарнирах; да, я узнал их, узнал и железное дерево в углу, у основания одной из этих створок... железное дерево с железной веткой — для повешенных.

Я схватил своего спутника за руку: виконт де Шаньи весь дрожал, ему не терпелось крикнуть своей невесте, что он несёт ей спасение. Я боялся, что он не сумеет сдержаться.

Внезапно слева от нас послышался шум. Сперва он походил на то, как в соседней комнате открылась и закрылась дверь; затем раздался глухой стон. Я ещё крепче стиснул руку господина де Шаньи; и тут мы отчётливо услышали такие слова:

— Ты должна сделать выбор! Свадебная месса или заупокойная! — Я узнал голос чудовища.

Раздался ещё один стон, за которым последовало долгое молчание.

К этому времени я убедился, что чудовище не подозревает о нашем присутствии в его доме, ибо в противном случае оно, конечно, устроило бы так, чтобы мы его не услышали. Ему стоило бы лишь закрыть маленькое незримое окошко, через которое любители пыток смотрят вниз, в комнату пыток. Кроме того, я был уверен, что, знай он о нашем присутствии, пытки начались бы немедленно.

Важно было не дать ему об этом узнать; и ничего я так не страшился, как порывистости виконта де Шаньи, который готов был ринуться сквозь стены к Кристине Даэ, чьи стоны мы всё ещё время от времени слышали.

— Заупокойная месса вовсе не весела, — снова заговорил голос Эрика, — тогда как свадебная — уж поверь мне на слово — великолепна! Ты должна принять решение и знать, чего ты хочешь! Я не могу больше так жить, точно крот в норе! «Торжествующий Дон Жуан» окончен; и теперь я хочу жить, как все. Я хочу иметь жену, как все, и по воскресеньям выводить её на прогулку. Я придумал маску, которая делает меня похожим на любого. Люди даже не станут оборачиваться мне вслед на улицах. Ты будешь счастливейшей из женщин. И мы будем петь, совсем одни, пока не лишимся чувств от восторга. Ты плачешь! Ты меня боишься! А ведь я вовсе не злой. Полюби меня — и ты увидишь! Всё, чего я хотел, — чтобы меня любили ради меня самого. Если бы ты любила меня, я был бы кроток, как ягнёнок; и ты могла бы делать со мной всё, что тебе угодно.

Вскоре стоны, сопровождавшие эту любовную литанию, стали всё нарастать и нарастать. Никогда я не слышал ничего более отчаянного; и мы с господином де Шаньи поняли, что этот ужасный плач исходит от самого Эрика. Кристина, казалось, стояла онемевшая от ужаса, не в силах вскрикнуть, а чудовище было на коленях перед нею.

Трижды Эрик исступлённо оплакивал свою участь:

— Ты меня не любишь! Ты меня не любишь! Ты меня не любишь!

А потом уже мягче:

— Отчего ты плачешь? Ты же знаешь, мне больно видеть, как ты плачешь!

Молчание.

Каждое молчание вселяло в нас новую надежду. Мы говорили себе:

— Быть может, он оставил Кристину за стеной.

И думали мы лишь о том, нельзя ли предупредить Кристину Даэ о нашем присутствии, тайком от чудовища. Теперь мы не могли выбраться из комнаты пыток иначе, как если бы Кристина открыла нам дверь; и лишь при этом условии мы могли надеяться помочь ей, ибо не знали даже, где находится дверь.

Внезапно тишину в соседней комнате нарушил звон электрического звонка. За стеной раздался прыжок и громоподобный голос Эрика:

— Кто-то звонит! Прошу, входите!

Зловещий смешок.

— Кого это ещё принесло докучать? Подожди меня здесь... Я ПОЙДУ СКАЖУ СИРЕНЕ, ЧТОБЫ ОНА ОТПЕРЛА ДВЕРЬ.

Шаги удалились, дверь затворилась. У меня не было времени размышлять о новом готовящемся ужасе; я забыл, что чудовище, быть может, выходит лишь затем, чтобы совершить новое злодеяние; я понял лишь одно: Кристина одна за стеной!

Виконт де Шаньи уже звал её:

— Кристина! Кристина!

Раз уж мы слышали всё, что говорилось в соседней комнате, не было причины, отчего бы и моего спутника не услышали в свой черёд. Тем не менее виконту пришлось повторить свой зов много раз кряду.

Наконец до нас донёсся слабый голос.

— Мне это снится! — произнёс он.

— Кристина, Кристина, это я, Рауль!

Молчание.

— Да ответь же мне, Кристина!.. Ради всего святого, если ты одна, ответь мне!

Тогда голос Кристины прошептал имя Рауля.

— Да! Да! Это я! Это не сон!.. Кристина, доверься мне!.. Мы здесь, чтобы спасти тебя... но будь осмотрительна! Когда услышишь чудовище, предупреди нас!

Тут Кристину охватил страх. Она трепетала, как бы Эрик не обнаружил, где спрятан Рауль; она в нескольких торопливых словах поведала нам, что Эрик совсем обезумел от любви и что он решил УБИТЬ ВСЕХ И СЕБЯ ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ, если она не согласится стать его женой. Он дал ей срок на размышление до одиннадцати часов завтрашнего вечера. То была последняя отсрочка. Она должна была выбрать, как он сказал, между свадебной мессой и заупокойной.

И Эрик тогда произнёс фразу, которую Кристина не вполне поняла:

— Да или нет! Если твой ответ — нет, то все будут мертвы И ПОГРЕБЕНЫ!

Но я эту фразу понял в совершенстве, ибо она ужасающим образом отвечала моей собственной жуткой мысли.

— Можешь ли ты сказать нам, где Эрик? — спросил я.

Она ответила, что он, должно быть, вышел из дома.

— Могла бы ты удостовериться в этом?

— Нет. Я привязана. Не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Услышав это, мы с господином де Шаньи испустили вопль ярости. Наше спасение, спасение всех троих, зависело от того, свободна ли девушка в движениях.

— Но где же вы? — спросила Кристина. — В моей комнате только две двери — в комнате Луи-Филиппа, о которой я тебе говорила, Рауль; одна дверь, через которую Эрик входит и выходит, и другая, которую он никогда при мне не открывал и через которую запретил мне когда-либо проходить, потому что говорит, что это опаснейшая из дверей, дверь в комнату пыток!

— Кристина, вот там-то мы и находимся!

— Вы в комнате пыток?

— Да, но мы не видим двери.

— О, если бы только я могла доползти туда! Я постучала бы в дверь, и это сказало бы вам, где она.

— Это дверь с замком? — спросил я.

— Да, с замком.

— Мадемуазель, — сказал я, — совершенно необходимо, чтобы вы открыли нам эту дверь!

— Но как? — со слезами спросила бедная девушка.

Мы слышали, как она напрягается, пытаясь высвободиться из пут, что держали её.

— Я знаю, где ключ, — сказала она голосом, словно обессиленным сделанным усилием. — Но я связана так туго... О, злодей!

И она разрыдалась.

— Где ключ? — спросил я, знаком показывая господину де Шаньи, чтобы он молчал и предоставил дело мне, ибо нам нельзя было терять ни минуты.

— В соседней комнате, возле органа, вместе с другим маленьким бронзовым ключиком, до которого он мне тоже запретил дотрагиваться. Оба они в маленьком кожаном мешочке, который он называет мешочком жизни и смерти... Рауль! Рауль! Беги! Здесь всё загадочно и ужасно, и Эрик скоро совсем обезумеет, а вы в комнате пыток!.. Возвращайтесь тем же путём, каким пришли. Не зря же комната зовётся этим именем!

— Кристина, — сказал молодой человек, — мы уйдём отсюда вместе или вместе умрём!

— Надо сохранять хладнокровие, — прошептал я. — Отчего он связал вас, мадемуазель? Из его дома вам не сбежать; и он это знает!

— Я пыталась покончить с собой! Чудовище выходило прошлой ночью, перенеся меня сюда, когда я была в обмороке и наполовину усыплена хлороформом. Он отправился К СВОЕМУ БАНКИРУ, как он сказал!.. Когда он вернулся, то нашёл меня с окровавленным лицом... Я пыталась убить себя, ударяясь лбом о стены.

— Кристина! — простонал Рауль и начал рыдать.

— Тогда он связал меня... Мне не позволено умереть до одиннадцати часов завтрашнего вечера.

— Мадемуазель, — заявил я, — чудовище связало вас... оно же вас и развяжет. Вам надо лишь сыграть подобающую роль! Помните, что он вас любит!

— Увы! — донеслось до нас. — Как будто я могу об этом забыть!

— Помните об этом и улыбайтесь ему... умоляйте его... скажите ему, что путы причиняют вам боль.

Но Кристина Даэ сказала:

— Тише!.. Я слышу что-то в стене со стороны озера!.. Это он!.. Уходите! Уходите! Уходите!

— Мы не могли бы уйти, даже если бы захотели, — сказал я так внушительно, как только мог. — Нам отсюда не выбраться! И мы в комнате пыток!

— Тише! — снова прошептала Кристина.

Тяжёлые шаги медленно прозвучали за стеной, затем стихли и снова заставили пол скрипнуть. Потом раздался чудовищный вздох, за которым последовал крик ужаса Кристины, и мы услышали голос Эрика:

— Прости, что дал тебе увидеть такое лицо! В каком я состоянии, а? Это ВИНА ТОГО ДРУГОГО! Зачем он звонил? Разве я спрашиваю у прохожих, который час? Больше он ни у кого не спросит времени! Это вина сирены.

Ещё один вздох, глубже, ещё чудовищнее, вырвался из бездонных глубин души.

— Отчего ты вскрикнула, Кристина?

— Оттого что мне больно, Эрик.

— Я думал, что напугал тебя.

— Эрик, развяжи мои путы... Разве я не твоя пленница?

— Ты снова попытаешься убить себя.

— Ты дал мне срок до одиннадцати часов завтрашнего вечера, Эрик.

Шаги снова заволоклись по полу.

— В конце концов, раз уж нам суждено умереть вместе... а я жажду этого не меньше твоего... да, знаешь, с меня довольно этой жизни... Погоди, не двигайся, я тебя освобожу... Тебе надо сказать всего одно слово: «НЕТ!» И тотчас всё будет кончено СО ВСЕМИ!.. Ты права, ты права; к чему ждать до одиннадцати часов завтрашнего вечера? Правда, так было бы величественнее, красивее... Но это ребяческий вздор... В этой жизни следует думать лишь о себе, о собственной смерти... остальное неважно... ТЫ СМОТРИШЬ НА МЕНЯ, ПОТОМУ ЧТО Я ВЕСЬ МОКРЫЙ?.. О, дорогая моя, на дворе льёт как из ведра!.. Впрочем, Кристина, я думаю, что подвержен галлюцинациям... Знаешь, тот человек, что только что звонил в дверь сирены, — поди взгляни, не звонит ли он на дне озера, — так вот, он был чем-то похож... Ну вот, повернись... ты рада? Теперь ты свободна... О, бедная моя Кристина, взгляни на свои запястья: скажи, я не поранил их?.. Одно это заслуживает смерти... Кстати о смерти, Я ДОЛЖЕН СПЕТЬ ЕМУ РЕКВИЕМ!

Услышав эти ужасные речи, я ощутил жуткое предчувствие... Я ведь тоже некогда звонил в дверь чудовища... и, сам того не ведая, должно быть, привёл в действие некий предупреждающий механизм.

И я вспомнил две руки, что вынырнули из чернильных вод... Какой несчастный забрёл на тот берег на сей раз? Кто был «тот другой», тот, чей реквием мы теперь слышали?

Эрик пел, как бог грома, пел DIES IRAE, что окутывал нас, точно буря. Казалось, стихии бушуют вокруг нас. Внезапно орган и голос смолкли — так внезапно, что господин де Шаньи от волнения отпрянул к другой стороне стены. И голос, изменившийся и преображённый, отчётливо проскрежетал эти металлические слоги: «ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА С МОИМ МЕШОЧКОМ?»