第16章 共29章

Глава XV. Сола рассказывает мне свою историю

Когда сознание вернулось ко мне — а лежал я, как вскоре выяснилось, всего лишь мгновение, — я вскочил на ноги и принялся искать свой меч; и нашёл его по самую рукоять погружённым в зелёную грудь Зада, который лежал бездыханным на охряном мху древнего морского дна. Придя окончательно в себя, я обнаружил, что его клинок пронзил мою левую грудь, но лишь плоть и мышцы, покрывающие рёбра: он вошёл почти посередине груди и вышел ниже плеча. Делая выпад, я успел повернуться, и его меч скользнул под мышцами, нанеся рану болезненную, но не опасную.

Извлекши клинок из своего тела, я поднял и собственный меч и, повернувшись спиной к его безобразной туше, двинулся, больной, измученный и полный отвращения, к колесницам, что везли мою свиту и моё имущество. Гул марсианского одобрения приветствовал меня, но мне не было до него дела.

Истекающий кровью и обессиленный, я добрался до своих женщин, которые, привычные к подобным происшествиям, перевязали мои раны, применив те чудесные целебные и заживляющие средства, благодаря которым смертельными остаются лишь самые мгновенные удары. Дай марсианке хоть немного времени — и смерти придётся отступить. Вскоре они так меня залатали, что, если не считать слабости от потери крови и лёгкой боли вокруг раны, я не испытывал большого страдания от этого удара, который при земном лечении, несомненно, уложил бы меня в постель на много дней.

Как только они закончили со мной, я поспешил к колеснице Деи Торис, где нашёл мою бедную Солу с обмотанной бинтами грудью, но, по-видимому, мало пострадавшую от стычки с Саркоджей, чей кинжал, как оказалось, ударился о край одного из металлических нагрудных украшений Солы и, отклонившись, нанёс лишь пустяковую царапину.

Приблизившись, я увидел, что Дея Торис лежит ничком на своих шелках и мехах, и её гибкое тело сотрясают рыдания. Она не заметила моего присутствия и не услышала, как я заговорил с Солой, стоявшей чуть поодаль от повозки.

— Она ранена? — спросил я у Солы, кивком головы указав на Дею Торис.

— Нет, — ответила та, — она думает, что ты мёртв.

— И что кошке её бабушки теперь некому будет чистить зубы? — осведомился я, улыбаясь.

— Мне думается, ты несправедлив к ней, Джон Картер, — сказала Сола. — Я не понимаю ни её обычаев, ни твоих, но я уверена, что внучка десяти тысяч джеддаков никогда не стала бы так горевать по тому, кто имел бы на её сердце лишь самые ничтожные права. Народ их горд, но справедлив, как все барсумцы, и, должно быть, ты глубоко её задел или обидел, раз она не желает признавать твоё существование, покуда ты жив, но оплакивает тебя мёртвым.

— Слёзы — редкое зрелище на Барсуме, — продолжала она, — и потому мне трудно их истолковать. За всю свою жизнь я видела плачущими лишь двоих, кроме Деи Торис: один плакал от горя, другая — от бессильной ярости. Первой была моя мать, много лет назад, ещё до того, как её убили; второй — Саркоджа, когда её оттаскивали от меня сегодня.

— Твоя мать! — воскликнул я. — Но, Сола, дитя моё, ты ведь не могла знать свою мать.

— И всё же я знала её. И отца тоже, — прибавила она. — Если хочешь услышать эту странную, вовсе не барсумскую историю, приходи вечером к колеснице, Джон Картер, и я расскажу тебе о том, о чём никогда за всю свою жизнь не говорила. А теперь дан сигнал возобновить поход, и тебе пора идти.

— Я приду вечером, Сола, — пообещал я. — Непременно скажи Дее Торис, что я жив и невредим. Я не стану навязывать ей своё общество, и смотри же, не дай ей узнать, что я видел её слёзы. Если она захочет говорить со мной, я лишь буду ждать её повеления.

Сола взошла на колесницу, которая уже выезжала на своё место в строю, а я поспешил к ожидавшему меня тоту и галопом поскакал на своё место рядом с Тарсом Таркасом в хвосте колонны.

Мы являли собою зрелище величественное и внушающее благоговейный трепет, растянувшись поперёк жёлтого простора: двести пятьдесят пышных, ярко расписанных колесниц, предшествуемых передовым отрядом из двух сотен конных воинов и вождей, что ехали по пятеро в ряд на расстоянии ста ярдов друг от друга, и сопровождаемых таким же числом всадников в том же порядке, с двумя десятками, а то и более, фланговых с каждой стороны; полсотни запасных мастодонтов, или тяжёлых тягловых животных, зовущихся зитидарами, и пять или шесть сотен запасных тотов воинов бежали свободно внутри полого квадрата, образованного окружавшими их бойцами. Сверкающий металл и драгоценные камни великолепных украшений мужчин и женщин, повторённые в убранстве зитидаров и тотов и перемежаемые пламенеющими красками роскошных шелков, мехов и перьев, придавали каравану варварское великолепие, от которого позеленел бы от зависти любой восточный владыка.

Огромные широкие ободья колёс и мягкие ступни животных не извлекали ни звука из покрытого мхом морского дна; и потому мы двигались в полном безмолвии, точно некая исполинская фантасмагория, — если не считать тех мгновений, когда тишину нарушало гортанное рычание подстёгнутого зитидара или визг дерущихся тотов. Зелёные марсиане беседуют мало, и обыкновенно односложно, тихо и глухо, словно отдалённые раскаты грома.

Мы шли по бездорожной пустоши, поросшей мхом, который, склоняясь под давлением широкого обода или мягкой ступни, вновь распрямлялся позади нас, не оставляя и следа того, что мы здесь прошли. Право же, мы могли бы сойти за призраки усопших мертвецов на мёртвом море этой умирающей планеты — столь мало было звука и знака в нашем движении. Впервые видел я поход столь многочисленного сборища людей и животных, что не поднимал пыли и не оставлял следов; ибо на Марсе нет пыли, кроме как в возделанных областях в зимние месяцы, да и тогда отсутствие сильных ветров делает её почти незаметной.

В ту ночь мы стали лагерем у подножия холмов, к которым приближались уже два дня и которые обозначали южную границу этого моря. Наши животные два дня были без питья, да и воды не имели почти два месяца — с тех пор как вскоре после выхода из Тарка; но, как объяснил мне Тарс Таркас, им нужно немного, и они могут жить чуть ли не бесконечно, питаясь мхом, что покрывает Барсум и который, по его словам, хранит в своих тонких стебельках достаточно влаги, чтобы удовлетворить скромные их потребности.

Отведав вечерней трапезы из сыроподобной пищи и растительного молока, я разыскал Солу и застал её за работой при свете факела над какими-то доспехами Тарса Таркаса. Она подняла глаза при моём приближении, и лицо её озарилось радостью и приветом.

— Я рада, что ты пришёл, — сказала она. — Дея Торис спит, а мне одиноко. Мои соплеменники не любят меня, Джон Картер; я слишком не похожа на них. Печальный это удел, ведь мне суждено прожить жизнь среди них, и я часто желаю быть настоящей зелёной марсианкой, без любви и без надежды; но я познала любовь и потому погибла.

— Я обещала рассказать тебе свою историю, вернее, историю моих родителей. Из того, что я узнала о тебе и обычаях твоего народа, я уверена, что рассказ этот не покажется тебе странным, но среди зелёных марсиан ему нет равных на памяти самого древнего из ныне живущих тарков, да и в наших преданиях мало найдётся подобных повестей.

— Моя мать была довольно мала ростом — по правде говоря, слишком мала, чтобы ей дозволили бремя материнства, ибо наши вожди в потомстве ценят прежде всего рослость. Была она к тому же не столь холодна и жестока, как большинство зелёных марсианок, и, мало заботясь об их обществе, часто бродила в одиночестве по опустелым улицам Тарка или уходила посидеть среди диких цветов, что усыпают ближние холмы, думая думы и лелея желания, которые, полагаю, ныне лишь я одна среди тарканских женщин способна понять, — ибо не дитя ли я своей матери?

— И там, среди холмов, она повстречала молодого воина, коему было поручено стеречь пасущихся зитидаров и тотов и следить, чтобы те не забредали за холмы. Поначалу они говорили лишь о том, что занимает общину тарков, но постепенно, встречаясь всё чаще и, как теперь стало очевидно им обоим, уже отнюдь не случайно, они заговорили о самих себе, о своих склонностях, своих чаяниях и своих надеждах. Она доверилась ему и поведала об ужасном отвращении, что внушала ей жестокость их сородичей, о безобразной, лишённой любви жизни, которую им вечно суждено влачить, — и затем ждала, что с его холодных, жёстких уст сорвётся буря осуждения; но вместо того он заключил её в объятия и поцеловал.

— Долгих шесть лет они хранили свою любовь в тайне. Она, моя мать, состояла в свите великого Тала Хаджуса, тогда как её возлюбленный был простым воином, носившим лишь свой собственный металл. Открылось бы их отступничество от заветов тарков — и оба поплатились бы за это на великой арене перед Талом Хаджусом и всеми собравшимися ордами.

— Яйцо, из которого я вышла, было спрятано под большим стеклянным колпаком на самой высокой и недоступной из полуразрушенных башен древнего Тарка. Раз в год моя мать наведывалась к нему все пять долгих лет, что лежало оно там, вызревая. Чаще прийти она не смела, ибо в великой вине своей совести боялась, что за каждым её шагом следят. За это время мой отец стяжал большую славу как воин и снял металл с нескольких вождей. Его любовь к моей матери не ослабевала, и заветной его целью было достичь той высоты, откуда он мог бы вырвать металл у самого Тала Хаджуса и, став правителем тарков, обрести свободу заявить на неё права, а также, мощью своей власти, защитить дитя, которое иначе было бы поспешно умерщвлено, откройся правда.

— Дерзкой была эта мечта — вырвать металл у Тала Хаджуса за пять коротких лет, но продвижение его было стремительным, и вскоре он занял высокое место в советах Тарка. Но однажды случай был утрачен навсегда — по крайней мере, тот, что мог бы поспеть вовремя, чтобы спасти его любимых, — ибо его отослали в дальний поход на скованный льдами юг, чтобы воевать с тамошними жителями и лишить их мехов, ибо таков обычай зелёного барсумца: он не трудится ради того, что может отнять в бою у других.

— Он отсутствовал четыре года, а когда вернулся, всё было кончено уже три года назад; ибо примерно через год после его ухода, незадолго до срока возвращения экспедиции, что отправилась за плодами общинного инкубатора, яйцо проклюнулось. С той поры моя мать продолжала прятать меня в старой башне, навещая меня еженощно и осыпая той любовью, которой общинная жизнь лишила бы нас обеих. Она надеялась, по возвращении экспедиции с инкубатора, смешать меня с прочими юными, приписанными к покоям Тала Хаджуса, и так избежать участи, что неминуемо последовала бы за раскрытием её греха против древних заветов зелёных людей.

— Она быстро выучила меня языку и обычаям моего племени, и однажды ночью рассказала мне ту историю, что я поведала тебе до сего места, внушая мне необходимость полной тайны и великую осторожность, которую я должна буду соблюдать, после того как она поместит меня среди прочих юных тарков: никому не давать заподозрить, что я в образовании ушла дальше их, и ни единым знаком не выдать в присутствии других ни моей любви к ней, ни знания о своём происхождении; а затем, притянув меня к себе, она шепнула мне на ухо имя моего отца.

— И тут в темноте башенного покоя вспыхнул свет, и там стояла Саркоджа, чьи сверкающие зловещие глаза были устремлены на мою мать в исступлении отвращения и презрения. Поток ненависти и брани, что она обрушила на неё, оледенил моё юное сердце от ужаса. Что она слышала всю историю, было очевидно, а что она заподозрила неладное из-за долгих ночных отлучек моей матери из её покоев — тем и объяснялось её присутствие там в ту роковую ночь.

— Одного она не услышала и не узнала — прошептанного имени моего отца. Это было очевидно из её повторных требований к матери назвать имя сообщника её греха, но никакие оскорбления и угрозы не смогли вырвать этого у неё, и, чтобы спасти меня от напрасной пытки, она солгала, сказав Саркодже, что лишь она одна знает имя и что никогда не откроет его даже своему ребёнку.

— С последними проклятиями Саркоджа поспешила прочь, к Талу Хаджусу, чтобы донести о своём открытии, и, пока её не было, моя мать, завернув меня в шелка и меха своих ночных покрывал так, что меня было почти не разглядеть, спустилась на улицы и в отчаянии бросилась бежать к окраине города, в сторону, ведущую на дальний юг, туда, к тому, чьей защиты она не могла требовать, но на чьё лицо желала взглянуть ещё раз, прежде чем умрёт.

— Когда мы приближались к южной оконечности города, до нас донёсся звук через мшистую равнину, со стороны единственного прохода через холмы, что вёл к воротам, — прохода, которым караваны с севера ли, юга, востока или запада входили в город. Звуки, что мы услышали, были визгом тотов и ворчанием зитидаров, с редким лязгом оружия, возвещавшим приближение отряда воинов. Первой мыслью в её голове было, что это мой отец вернулся из похода, но тарканская осторожность удержала её от опрометчивого и стремительного бега ему навстречу.

— Отступив в тень дверного проёма, она стала ждать приближения кавалькады, которая вскоре вступила на улицу, ломая свой строй и заполняя её от стены до стены. Когда голова процессии поравнялась с нами, меньшая луна выплыла из-за нависающих кровель и озарила всю картину блеском своего дивного света. Моя мать вжалась глубже в спасительную тень и из своего укрытия увидела, что это не отряд моего отца, а возвращающийся караван, везущий юных тарков. Тотчас же созрел её замысел, и, когда большая колесница подкатила близко к нашему убежищу, она украдкой скользнула на волочащийся задок, пригнувшись низко в тени высокого борта и прижимая меня к груди в исступлении любви.

— Она знала то, чего не знала я, — что никогда более после той ночи не прижмёт меня к своей груди и что вряд ли когда-нибудь мы вновь взглянём друг другу в лицо. В сумятице площади она смешала меня с прочими детьми, чьи стражи в пути были теперь вольны сложить с себя обязанности. Нас согнали в большой зал, где нас кормили женщины, что не сопровождали экспедицию, а на другой день нас распределили по свитам вождей.

— После той ночи я больше не видела своей матери. Она была заточена Талом Хаджусом, и всё, вплоть до самых ужасных и постыдных пыток, было пущено в ход, чтобы вырвать с её уст имя моего отца; но она оставалась стойкой и верной, погибнув наконец под смех Тала Хаджуса и его вождей во время некой чудовищной пытки, которой её подвергали.

— Впоследствии я узнала, что она сказала им, будто убила меня, дабы спасти от подобной участи в их руках, и будто бросила моё тело белым обезьянам. Одна лишь Саркоджа не поверила ей, и по сей день я чувствую, что она подозревает моё истинное происхождение, но не смеет разоблачить меня — во всяком случае, теперь, — ибо она, я уверена, догадывается также и о том, кто мой отец.

— Когда он вернулся из похода и узнал о судьбе моей матери, я была там, при том, как Тал Хаджус рассказывал ему; но ни единым движением мускула он не выдал ни малейшего волнения; лишь он не смеялся, когда Тал Хаджус со злорадством описывал её предсмертные муки. С той минуты он стал жесточайшим из жестоких, и я жду того дня, когда он достигнет цели своего честолюбия и почувствует под ногой труп Тала Хаджуса; ибо я так же уверена, что он лишь ждёт случая свершить ужасную месть и что великая его любовь так же сильна в его груди, как в тот час, когда впервые преобразила его почти сорок лет назад, — как уверена в том, что мы сидим здесь, на краю древнего, как мир, океана, покуда благоразумные люди спят, Джон Картер.

— А твой отец, Сола, он сейчас с нами? — спросил я.

— Да, — ответила она, — но он не знает, кто я ему, и не знает, кто выдал мою мать Талу Хаджусу. Лишь я одна знаю имя моего отца, и лишь я, Тал Хаджус и Саркоджа знаем, что это она донесла ту весть, что навлекла смерть и муки на ту, которую он любил.

Мы сидели молча несколько мгновений: она — погружённая в мрачные думы о своём страшном прошлом, а я — в жалости к несчастным созданиям, которых бессердечные, бессмысленные обычаи их племени обрекли на лишённую любви жизнь, полную жестокости и ненависти. Вскоре она заговорила.

— Джон Картер, если когда-либо настоящий мужчина ступал по холодной, мёртвой груди Барсума, то это ты. Я знаю, что могу довериться тебе, и, поскольку это знание может однажды помочь тебе, или ему, или Дее Торис, или мне самой, я собираюсь назвать тебе имя моего отца, не налагая никаких запретов или условий на твой язык. Когда придёт время, говори правду, если сочтёшь это за лучшее. Я доверяю тебе, ибо знаю, что ты не проклят ужасной чертой безусловной и непреклонной правдивости, что ты сумеешь солгать, как один из твоих виргинских джентльменов, если ложь избавит других от горя или страдания. Имя моего отца — Тарс Таркас.