第14章 共29章

Глава XIII. Любовь на Марсе

После сражения с воздушными кораблями племя ещё несколько дней оставалось в городе, отложив обратный путь до тех пор, пока не появится сколько-нибудь надёжная уверенность, что корабли не вернутся; ибо оказаться застигнутыми в открытой степи с обозом колесниц и детьми было отнюдь не тем, чего желал даже столь воинственный народ, как зелёные марсиане.

За время нашего вынужденного безделья Тарс Таркас обучил меня многим обычаям и военным искусствам, привычным таркам, включая уроки верховой езды и управления огромными животными, что несли на себе воинов. Эти создания, известные под именем тотов, столь же опасны и злобны, как их хозяева, но, будучи однажды укрощены, делаются достаточно послушными для нужд зелёных марсиан.

Двое таких животных достались мне от воинов, чей металл я носил, и в скором времени я управлялся с ними ничуть не хуже здешних воинов. Способ был отнюдь не сложен. Если тоты не отзывались с должной прытью на телепатические приказы своих седоков, им наносили страшный удар рукоятью пистолета промеж ушей, а если они выказывали норов, обхождение это продолжалось до тех пор, пока звери либо не смирялись, либо не сбрасывали седоков.

В последнем случае дело оборачивалось борьбой не на жизнь, а на смерть между человеком и зверем. Если человек оказывался достаточно проворен со своим пистолетом, он мог уцелеть, чтобы вновь сесть верхом, хотя бы и на другого зверя; если же нет, его растерзанное и изувеченное тело подбирали его женщины и сжигали согласно таркианскому обычаю.

Опыт мой с Вулой побудил меня попытать в обращении с тотами средство доброты. Прежде всего я дал им понять, что сбросить меня им не удастся, и даже резко стукнул их промеж ушей, дабы внушить им своё главенство и власть. Затем, мало-помалу, я завоевал их доверие почти тем же способом, какой применял бесчисленное множество раз к своим земным скакунам. Я всегда умел ладить с животными и как по природной склонности, так и оттого, что это приносило более прочные и отрадные плоды, неизменно был добр и человечен в обхождении с бессловесными тварями. Отнять человеческую жизнь, если то было необходимо, я мог с куда меньшими угрызениями, нежели жизнь бедной, неразумной, неповинной твари.

За несколько дней мои тоты сделались дивом для всего племени. Они ходили за мной, точно псы, тёрлись огромными мордами о моё тело в неуклюжем выражении привязанности и отзывались на всякое моё повеление с такой готовностью и покорностью, что марсианские воины приписывали мне обладание некой земной силой, неведомой на Марсе.

— Как ты околдовал их? — спросил однажды пополудни Тарс Таркас, увидев, как я запустил руку глубоко меж огромных челюстей одного из моих тотов, у которого меж двух зубов застрял осколок камня, покуда зверь щипал мохоподобную растительность на нашем дворе.

— Добротою, — ответил я. — Видишь ли, Тарс Таркас, и более мягкие чувства имеют свою цену, даже для воина. В разгар битвы, равно как и в походе, я знаю, что мои тоты исполнят всякое моё повеление, а посему боевая сила моя возрастает, и я делаюсь лучшим воином именно оттого, что я добрый хозяин. Прочим твоим воинам оказалось бы к выгоде как их самих, так и всего племени перенять в этом деле мои приёмы. Всего несколько дней тому ты сам говорил мне, что эти громадные твари непостоянством своего нрава нередко обращают победу в поражение, ибо в решающий миг могут вздумать сбросить и растерзать своих седоков.

— Покажи мне, как ты достигаешь таких плодов, — только и ответил Тарс Таркас.

И вот я как можно тщательнее растолковал ему весь способ обучения, коим я обходился со своими зверями, а позднее он заставил меня повторить всё это перед Лорквасом Птомелем и собравшимися воинами. Тот миг положил начало новому бытию для бедных тотов, и прежде чем я покинул племя Лоркваса Птомеля, мне довелось с удовлетворением наблюдать целый полк столь послушных и покорных скакунов, каких только можно пожелать. Влияние на слаженность и стремительность воинских передвижений оказалось столь примечательным, что Лорквас Птомель пожаловал мне тяжёлый золотой браслет со своей собственной ноги в знак признательности за мою услугу орде.

На седьмой день после сражения с воздушными судами мы вновь двинулись в путь к Тарку, ибо всякая вероятность нового нападения представлялась Лорквасу Птомелю ничтожной.

В дни, непосредственно предшествовавшие нашему выступлению, я почти не видел Деи Торис, ибо Тарс Таркас держал меня в неусыпных трудах над уроками искусства марсианской войны, равно как и над обучением моих тотов. В те немногие разы, что я наведывался к её жилищу, её там не бывало — она прогуливалась по улицам с Солой либо осматривала здания в ближайших окрестностях площади. Я предостерегал их от того, чтобы удаляться от площади слишком далеко из страха перед огромными белыми обезьянами, свирепость коих была мне слишком хорошо знакома. Однако, поскольку Вула сопровождал их во всех вылазках, а Сола была хорошо вооружена, поводов для тревоги оставалось сравнительно немного.

Вечером накануне нашего выступления я увидел, как они приближаются по одной из великих улиц, что ведут к площади с востока. Я двинулся им навстречу и, сказав Соле, что беру на себя заботу о безопасности Деи Торис, велел ей воротиться в своё жилище под каким-то пустячным предлогом. Я любил Солу и доверял ей, но по некой причине мне хотелось остаться наедине с Деей Торис, которая олицетворяла для меня всё то приятное и родственное общение, что я оставил позади, на Земле. Казалось, узы взаимного влечения связывали нас столь же крепко, как если бы мы родились под одной кровлей, а не на разных планетах, мчащихся сквозь пространство в сорока восьми миллионах миль друг от друга.

Что она разделяла мои чувства в этом отношении, я был убеждён, ибо при моём приближении выражение жалостной безнадёжности сошло с её милого лица, уступив место улыбке радостного привета, а она возложила свою маленькую правую руку мне на левое плечо в подлинном приветствии красных марсиан.

— Саркоджа сказала Соле, что ты стал истинным тарком, — молвила она, — и что теперь я буду видеть тебя не чаще, чем любого другого воина.

— Саркоджа — лгунья первейшей величины, — ответил я, — невзирая на горделивое притязание тарков на безусловную правдивость.

Дея Торис рассмеялась.

— Я знала, что, даже сделавшись членом племени, ты не перестанешь быть моим другом; «Воин может сменить металл, но не сердце», как говорится на Барсуме.

— Мне думается, они пытались держать нас порознь, — продолжала она, — ибо всякий раз, как ты бывал свободен от службы, одна из старших женщин свиты Тарса Таркаса неизменно измышляла какой-нибудь предлог, чтобы убрать нас с Солой с глаз долой. Меня загоняли в подземелья под зданиями помогать им замешивать их ужасный радиевый порошок и изготавливать их страшные снаряды. Знай, что их приходится делать при искусственном свете, ибо всякое соприкосновение с солнечным лучом неизбежно ведёт к взрыву. Ты замечал, что их пули взрываются, ударяясь о предмет? Так вот, непрозрачная наружная оболочка разбивается от удара, обнажая почти сплошной стеклянный цилиндрик, в переднем конце которого заключена мельчайшая крупица радиевого порошка. В тот самый миг, как солнечный свет, пусть даже рассеянный, коснётся этого порошка, он взрывается с силой, коей ничто не может противостоять. Если тебе доведётся когда-нибудь стать свидетелем ночной битвы, ты приметишь отсутствие этих взрывов, зато утро, следующее за битвой, наполнится на рассвете резкими раскатами взрывающихся снарядов, выпущенных прошлой ночью. Впрочем, как правило, ночью пользуются невзрывающимися снарядами.[1]

[1] Я употребил слово «радий», описывая этот порошок, ибо в свете недавних открытий на Земле полагаю, что это смесь, основою которой служит радий. В рукописи капитана Картера он всегда именуется словом, употребляемым в письменном языке Гелиума, и записывается иероглифами, воспроизвести которые было бы затруднительно и бесполезно.

Сколь ни занимало меня объяснение Деи Торис об этом чудесном подспорье марсианской войны, гораздо более я был поглощён насущным вопросом об обращении с нею. Что её держали вдали от меня, не составляло предмета удивления, но что её принуждали к опасному и изнурительному труду, наполняло меня яростью.

— Подвергали ли они тебя когда-нибудь жестокости и унижению, Дея Торис? — спросил я, чувствуя, как горячая кровь моих воинственных предков вскипает в жилах, покуда я ждал её ответа.

— Лишь в малом, Джон Картер, — отвечала она. — Ничего такого, что могло бы уязвить меня иначе, как в моей гордости. Они знают, что я — дочь десяти тысяч джеддаков, что род мой восходит без единого разрыва прямо к строителю первого великого водного пути, и они, которые не ведают даже собственных матерей, завидуют мне. В глубине души они ненавидят свою постылую участь и потому изливают своё жалкое озлобление на меня, ибо я воплощаю всё то, чего у них нет, и всё то, чего они более всего жаждут и никогда не смогут достичь. Пожалеем же их, вождь мой, ибо, даже если нам суждено погибнуть от их рук, мы можем позволить себе жалеть их, ведь мы выше их, и они это знают.

Знай я тогда значение этих слов «вождь мой», обращённых красной марсианкой к мужчине, я испытал бы величайшее изумление в своей жизни, но в ту пору я его не знал, как и много месяцев спустя. Да, мне ещё многое предстояло узнать на Барсуме.

— Полагаю, мудрее всего покориться нашей участи с возможно бо́льшим достоинством, Дея Торис; и всё же я надеюсь, что окажусь рядом в следующий раз, когда какой-нибудь марсианин — зелёный, красный, розовый или лиловый — будет иметь дерзость хотя бы нахмуриться на тебя, моя принцесса.

При последних моих словах Дея Торис затаила дыхание и воззрилась на меня расширенными глазами, дыша всё чаще, а затем со странным тихим смехом, вызвавшим лукавые ямочки в уголках её губ, покачала головою и воскликнула:

— Что за дитя! Великий воин — и всё же неуклюжее малое дитя.

— Что же я такого сделал? — спросил я в горькой растерянности.

— Однажды ты узнаешь, Джон Картер, если мы будем живы; но я не вправе сказать тебе. И я, дочь Морса Каджака, сына Тардоса Морса, выслушала это без гнева, — заключила она словно про себя.

Затем она вновь предалась одному из своих весёлых, счастливых, смешливых настроений, подшучивая надо мною и над моей доблестью тарканского воина в противность моему мягкому сердцу и природной незлобивости.

— Полагаю, случись тебе ненароком ранить врага, ты отвёз бы его к себе домой и выхаживал бы, покуда он не поправится, — смеялась она.

— Именно так мы и поступаем на Земле, — ответил я. — По крайней мере, среди цивилизованных людей.

Это заставило её рассмеяться снова. Она не могла этого понять, ибо при всей своей нежности и женственной кротости она оставалась марсианкой, а для марсианина единственный хороший враг — это враг мёртвый; ведь всякий мёртвый противник означает, что тем больше достанется на долю живых.

Мне очень хотелось узнать, что же я сказал или сделал, чтобы вызвать в ней мгновением ранее такое смятение, а потому я продолжал упрашивать её просветить меня.

— Нет, — воскликнула она, — довольно того, что ты это сказал, а я выслушала. И когда ты узнаешь, Джон Картер, а меня, быть может, уже не станет — как оно, верно, и случится прежде, чем дальняя луна ещё двенадцать раз обойдёт Барсум, — вспомни, что я выслушала и что я — улыбнулась.

Всё это было для меня китайской грамотой, но чем настойчивее я молил её объясниться, тем решительнее делались её отказы, и, наконец, в совершенной безнадёжности, я оставил свои попытки.

День уже уступил место ночи, и, покуда мы брели вдоль великой улицы, озарённой двумя лунами Барсума, а Земля глядела на нас сверху своим светящимся зелёным оком, казалось, будто мы одни во всей вселенной, и я, по крайней мере, был доволен, что это так.

Прохлада марсианской ночи опустилась на нас, и, сняв свои шелка, я накинул их на плечи Деи Торис. Когда рука моя на миг задержалась на ней, трепет пробежал по каждой жилке моего существа, какого никогда не порождало прикосновение ни к одному иному смертному; и мне почудилось, будто она чуть подалась ко мне, но в том я не был уверен. Знал я лишь, что, покуда рука моя лежала у неё на плечах дольше, нежели того требовало поправление шелков, она не отстранилась и не проронила ни слова. И вот, в молчании, мы шли по поверхности умирающего мира, но в груди по меньшей мере одного из нас родилось то, что вечно всего древнее и всё же вечно ново.

Я любил Дею Торис. Прикосновение моей руки к её обнажённому плечу сказало мне словами, в коих я не мог ошибиться, и я понял, что любил её с той самой первой минуты, когда взор мой встретился с её взором впервые на площади мёртвого города Корада.