第10章 共29章

Глава IX. Я осваиваю язык

Придя в себя, я взглянул на Солу, которая была свидетельницей этой стычки, и с удивлением заметил странное выражение на её обыкновенно бесстрастном лице. О чём она думала, я не знал, ибо покамест успел выучить лишь малую толику марсианского наречия — ровно столько, сколько требовалось для повседневных нужд.

У порога нашего жилища меня ожидал нежданный сюрприз. Ко мне приблизился воин, несущий оружие, украшения и полное боевое снаряжение своего племени. Всё это он вручил мне с несколькими невнятными словами, держась одновременно и почтительно, и угрожающе.

Позднее Сола с помощью нескольких других женщин переделала эту сбрую по моему более скромному сложению, и, когда работа была окончена, я стал расхаживать во всём убранстве войны.

С того дня Сола посвящала меня в тайны различного оружия, и вместе с марсианскими юнцами я проводил по нескольку часов ежедневно, упражняясь на площади. Я ещё не овладел всеми видами оружия в совершенстве, но близкое знакомство со схожими земными орудиями делало меня на редкость понятливым учеником, и я преуспевал самым удовлетворительным образом.

Обучением меня и юных марсиан ведали исключительно женщины, которые не только заботятся о воспитании молодёжи в искусстве нападения и защиты, но и являются мастеровыми, изготовляющими всякое рукотворное изделие зелёных марсиан. Они делают порох, патроны, огнестрельное оружие — словом, всё сколько-нибудь ценное производится женщинами. Во время настоящей войны они составляют часть резерва, а когда возникает нужда, сражаются с ещё большей смекалкой и свирепостью, нежели мужчины.

Мужчин же обучают высшим ветвям военного искусства — стратегии и управлению крупными войсковыми соединениями. Они издают законы по мере надобности — новый закон для каждого чрезвычайного случая. В отправлении правосудия они не связаны никакими прецедентами. Обычаи передавались из века в век бесчисленными повторениями, но кара за пренебрежение обычаем определяется в каждом отдельном случае судом равных обвиняемому, и я должен сказать, что справедливость редко даёт осечку, а скорее торжествует тем вернее, чем меньше власти у закона. По крайней мере в одном отношении марсиане — народ счастливый: у них нет адвокатов.

После нашей первой встречи я несколько дней не видел пленницу, а затем лишь мельком уловил её образ, когда её вели в большой зал совета, где я впервые предстал перед Лорквасом Птомелем. Я не мог не заметить излишней суровости и жестокости, с какими обращались с нею стражи, — столь непохожей на почти материнскую ласку, которую выказывала мне Сола, и на почтительность тех немногих зелёных марсиан, что вообще давали себе труд обращать на меня внимание.

В оба раза, когда я видел пленницу, я приметил, что она перекидывалась словами со своими стражами, и это убедило меня, что они говорят или по меньшей мере могут изъясняться на общем языке. С этим новым побуждением я едва не довёл Солу до отчаяния своими настойчивыми просьбами ускорить моё обучение, и за несколько дней овладел марсианским наречием настолько хорошо, что мог поддерживать сносную беседу и вполне понимать почти всё, что слышал.

В ту пору нашу спальню занимали три или четыре женщины и пара недавно вылупившихся детёнышей, помимо Солы, её юной подопечной, меня самого и пса Вулы. Улёгшись на ночь, взрослые обыкновенно вели некоторое время неспешную беседу, прежде чем погрузиться в сон, и теперь, когда я понимал их язык, я всегда был чутким слушателем, хотя сам никогда не вставлял ни слова.

В ночь после того, как пленницу приводили в зал совета, разговор в конце концов коснулся именно этого предмета, и я мгновенно обратился в слух. Я опасался расспрашивать Солу о прекрасной узнице, ибо не мог позабыть того странного выражения, что подметил на её лице после моей первой встречи с пленницей. Означало ли оно ревность, я не мог сказать, и всё же, по-прежнему меряя всё земными мерками, я почёл за лучшее изображать безразличие, покуда не выясню вернее отношение Солы к предмету моей заботы.

Саркоджа, одна из старших женщин, деливших с нами кров, присутствовала на совете в числе стражей пленницы, и к ней-то и обратился вопрос.

— Когда, — спросила одна из женщин, — мы насладимся предсмертными муками красной? Или же Лорквас Птомель, джед, намерен держать её ради выкупа?

— Решено увезти её с нами в Тарк и явить её последние агонии на великих играх перед Талом Хаджусом, — ответила Саркоджа.

— Каков же будет её конец? — осведомилась Сола. — Она так мала и так прекрасна; я надеялась, что её оставят ради выкупа.

Саркоджа и прочие женщины гневно заворчали при этом свидетельстве слабости со стороны Солы.

— Печально, Сола, что ты не родилась миллион лет назад, — огрызнулась Саркоджа, — когда все впадины земли были полны водою, а народы были столь же мягки, как та стихия, по которой они плавали. В наши дни мы дошли до того, что подобные чувства знаменуют слабость и вырождение. Не к добру будет, если ты позволишь Тарсу Таркасу проведать, что ты питаешь столь порочные чувства, ибо сомневаюсь, чтобы он пожелал вверить такой, как ты, тяжкие обязанности материнства.

— Я не вижу ничего дурного в том, что выказываю участие к этой красной женщине, — возразила Сола. — Она никогда не причиняла нам зла и не причинила бы, попади мы к ней в руки. Лишь мужчины её племени воюют с нами, и я всегда полагала, что их отношение к нам — не более чем отражение нашего отношения к ним. Они живут в мире со всеми своими собратьями, кроме тех случаев, когда долг призывает их к войне, тогда как мы не живём в мире ни с кем — вечно воюем как со своим же родом, так и с красными людьми, и даже в наших собственных общинах отдельные особи грызутся меж собою. О, это одна нескончаемая, ужасная пора кровопролития — от той минуты, когда мы разбиваем скорлупу, и до той, когда мы с радостью припадаем к лону реки тайн, тёмного и древнего Исса, что уносит нас в неведомое, но по меньшей мере не более страшное и жуткое существование! Поистине счастлив тот, кого настигает ранняя смерть. Говори Тарсу Таркасу что угодно — он не может уготовить мне участи хуже, нежели продолжение того чудовищного существования, какое мы принуждены влачить в этой жизни.

Эта неистовая вспышка Солы так сильно поразила и потрясла остальных женщин, что после нескольких слов общего порицания все они смолкли и вскоре уснули. Одно этот случай, во всяком случае, сделал: он уверил меня в приязни Солы к бедной девушке, а также убедил меня, что мне несказанно повезло попасть в её руки, а не в руки какой-нибудь из прочих женщин. Я знал, что она привязана ко мне, и теперь, обнаружив, что она ненавидит жестокость и варварство, я был уверен, что могу положиться на её помощь в устройстве моего побега и побега пленной девушки — при условии, разумеется, что подобное вообще было в пределах возможного.

Я даже не ведал, есть ли на свете лучшие условия, к которым стоило бы бежать, но был более чем готов испытать судьбу среди людей, скроенных по моему образцу, нежели дольше оставаться среди отвратительных и кровожадных зелёных людей Марса. Но куда бежать и как — было для меня столь же неразрешимой загадкой, сколь извечные поиски источника вечной жизни были для земных людей от начала времён.

Я решил, что при первой же возможности посвящу Солу в свои замыслы и открыто попрошу её о помощи, и, укрепившись в этом намерении, я повернулся среди своих шелков и мехов и уснул безмятежным и освежающим сном Марса.