第12章 共15章

 Это был замечательно умный молодой человек, хотя он совсем не понимал пластических искусств, а если умел слегка ценить красоты поэзии, то выучился этому всецело от Дориана. Его страстью была наука. В Кембридже он долгое время работал в лаборатории и успешно сдал экзамены по естественным наукам. Да и теперь он все еще занимается химией, имеет собственную лабораторию, в которой обыкновенно запирается по целым дням, к большому огорчению его матери, всей душой мечтавшей для сына о парламентской карьере; она была смутно уверена, что химик -- это нечто вроде аптекаря. Тем не менее, Алан был превосходным музыкантом; он играл на рояле и на скрипке лучше, чем большинство любителей. Музыка, собственно, и сблизила его с Дорианом Греем, -- музыка и то невыразимое обаяние, которое Дориан Грей, казалось, производил на всех, часто даже сам того не сознавая. Молодые люди встретились у леди Беркшир на вечере, когда там играл Рубинштейн, и после этого их постоянно встречали в опере и вообще всюду, где исполнялась серьезная музыка. Близость их длилась полтора года.

 Кэмпбелля всегда можно было встретить или в Сельби-Гояль, или на Гросвенор-сквере. Он, как и многие другие, считал Дориана Грея чудеснейшим и обаятельнейшим существом в мире. Никто никогда не знал, произошла ли между ними ссора или нет. Но вдруг все заметили, что они едва говорили друг с другом при встрече, и что Кэмпбелль всегда старался поскорее уйти, если куда-нибудь являлся Дориан Грей. Алан и сам изменился, -- по временам поддавался странной меланхолии, казалось, совершенно разлюбил музыку и сам никогда не играл, отговариваясь тем, что занятия наукой не оставляют ему времени для упражнений. И это была правда. Он с каждым днем все больше увлекался биологией, его имя неоднократно появлялось в научных журналах, в связи с некоторыми любопытными опытами.

 Этого-то человека и ждал Дориан Грей. Беспрестанно он поглядывал на часы и страшно волновался по мере того, как минуты проходили за минутами. Наконец он встал и начал ходить взад и вперед по комнате, словно какой-то прекрасный зверь, запертый в клетку. Он ходил длинными, крадущимися шагами. Руки его странно похолодели.

 Ожидание стало невыносимым. Время, казалось Дориану, ползло свинцовой поступью, а его самого какие-то чудовищные ветры мчали к извилистым краям какой-то черной скалы над бездною. Он знал, что его там ожидало; видел это ясно и, содрогаясь, сжимал холодными руками горящие веки, словно хотел уничтожить свое зрение и вогнать зрачки внутрь. Но это было бесполезно. Мозг все глотал свою пищу, а воображение, корчась от ужаса, искривленное, искаженное от боли, словно живое существо, плясало подобно отвратительной марионетке на подмостках и скалило зубы сквозь сменяющиеся маски. Потом вдруг время для него остановилось. Да, это слепое, медленно дышащее существо перестало ползти, и ужасные мысли -- ибо умерло время -- побежали радостно вперед и вытащили какое-то чудовищное будущее из могилы и показали его Дориану. Он поглядел на него раскрытыми глазами, и ужас превратил его в камень.

 Наконец дверь отворилась, и вошел слуга. Дориан повернулся и посмотрел на него застывшим взором.

 -- Мистер Кэмпбелль, сэр, -- доложил он.

 Вздох облегчения сорвался с запекшихся губ Дориана, и краска вернулась к его щекам.

 -- Сейчас же попросите его войти, Фрэнсис. -- Он почувствовал, что снова стал самим собою. Припадок трусости прошел.

 Слуга поклонился и исчез. Минуту спустя Алан Кэмпбелль, серьезный и бледный, вошел в комнату; бледность его еще более оттеняли угольно-черные волосы и темные брови.

 -- Алан! Благодарю вас, что пришли. Вы очень любезны!

 -- Я решил никогда больше не входить в ваш дом, Грей. Но вы написали, что дело идет о жизни и смерти.

 Голос его звучал холодно и враждебно. Он говорил медленно, обдумывая слова. В его пристальном, проницательном взоре сквозило презрение. Руки его были засунуты в карманы каракулевого пальто, и он, казалось, не заметил приветственного жеста Дориана.

 -- Да, дело идет о жизни и смерти, и не одного человека, Алан. Садитесь.

 Кэмпбелль опустился на стул около стола; Дориан сел напротив. Глаза их встретились. Взгляд Дориана выражал бесконечное сострадание. Он сознавал, что готовится нечто ужасное.

 После минуты напряженного молчания он наклонился через стол и, следя за впечатлением каждого своего слова на лице пришедшего, очень спокойно сказал:

 -- Алан, в запертой комнате, в этом доме, наверху, в комнате, куда никто, кроме меня самого, не может войти, за столом сидит мертвый человек. Он мертв уже десять часов. Не вздрагивайте и не смотрите на меня так. Кто этот человек, почему он умер и как, -- это вас не касается. Вам придется сделать следующее...

 -- Больше ни слова, Грей. Я ничего не желаю знать. Мне нет дела до того, правда или нет то, что вы мне сказали. Я совершенно уклоняюсь от вмешательства в вашу жизнь. Храните про себя ваши мерзкие тайны, они меня больше не интересуют.

 -- Алан, они должны будут вас интересовать. По крайней мере -- эта. Мне очень жаль вас, Алан. Но сам я не могу себе помочь. Вы -- единственный человек, который может меня спасти. Я принужден ввести вас в это дело. У меня нет другого выбора. Алан, вы ученый. Вы сведущи в химии и тому подобных науках. Вы делали разные опыты. Вы должны уничтожить то, что там наверху, -- так уничтожить, чтобы не осталось никакого следа. Никто не видел, как этот человек входил ко мне в дом. Собственно говоря, в данный момент все думают, что он в Париже. Его исчезновения не заметят целые месяцы. А когда о нем вспомнят, здесь не должно от него оставаться ни следа. Вы, Алан, должны превратить его и все, что на нем, в горсть пепла, которую я мог бы развеять по воздуху.

 -- Вы с ума сошли, Дориан.

 -- А я ждал, пока вы назовете меня Дорианом!

 -- Вы с ума сошли, говорю вам: безумно воображать, что я пошевелю пальцем для вашего спасения, безумно поверять мне эту чудовищную исповедь. Что бы там ни было, но это дело нисколько меня не касается. Неужели вы думаете, что я стану рисковать своей репутацией для вас? Какое мне дело до ваших сатанинских дел?

 -- Это было самоубийство, Алан.

 -- Очень рад. Но кто толкнул его на самоубийство? Вы, без сомнения.

 -- Вы все еще отказываетесь сделать это для меня?

 -- Разумеется, отказываюсь. Я и пальцем не пошевельну для этого. Мне безразлично, какой позор падет на вас. Вы достойны его. Мне хотелось бы, чтобы вы были обесчещены, опозорены перед всеми. Как смеете вы просить именно меня вмешиваться в это ужасное дело? Я думал, что вы лучше умеете понимать людей. Не знаю, чему вас научил ваш друг лорд Генри Уоттон, но психологии он вас не научил. Ничто не заставит меня ни шагу сделать для вашего спасения. Вы обратились не к тому человеку. Обратитесь к кому-нибудь из ваших друзей. Ко мне же не обращайтесь.

 -- Алан, это было убийство. Я убил его. Вы не знаете, как он заставил меня страдать. Какова бы ни была моя жизнь, он больше виноват в ее позоре, чем бедный Гарри. Может быть, он испортил ее не намеренно, но последствия все равно такие.

 -- Убийство! Боже мой! Дориан, да неужели вы дошли и до этого? Я не стану доносить на вас. Это не мое дело. Кроме того, вас и так арестуют, без моего вмешательства: никто никогда не совершает преступления без какой-нибудь глупой неосторожности. Я в это дело не намерен вмешиваться.

 -- Вы должны вмешаться в него. Подождите, подождите минутку; выслушайте меня. Только выслушайте меня, Алан. Все, что я у вас прошу, это произвести известный научный опыт. Вы бываете в госпиталях и в мертвецких, и ужасы, которые вы там творите, вас нисколько не трогают. Если бы вы увидели этого человека в каком-нибудь зловонном покое для вскрытия или для препарирования, на металлическом столе с желобками, куда стекает кровь, вы бы просто взглянули па этот труп, как на вполне подходящий объект. У вас ни один волос не дрогнул бы. Вы бы не подумали, что делаете что-нибудь дурное. Напротив, вы бы, наверное, почувствовали, что работаете на благо человечества, увеличивая сумму мировых знаний, удовлетворяя интеллектуальное любопытство или что-нибудь в этом роде. Я просто прошу вас сделать то, что вы уже делали тысячу раз. И, конечно, уничтожить труп менее ужасно, чем то, что вы привыкли делать. И, помните, этот труп -- единственная против меня улика. Если его найдут, я пропал, а его, конечно, найдут, если вы не поможете мне.

 -- Я не имею ни малейшего желания вам помогать это сделать.

 -- Мы были когда-то друзьями, Алан.

 -- Не вспоминайте о тех днях, Дориан, -- они умерли.

 -- Мертвые иногда все еще бродят около нас. Человек там, наверху, не уходит. Он сидит за столом, с опущенной головой и вытянутыми руками. Алан! Алан! И если вы не поможете мне, я погиб. Ведь меня повесят, Алан! Неужели вы не понимаете? Меня повесят за то, что я сделал!

 -- Не к чему продолжать эту сцену. Я решительно отказываюсь вмешиваться в это дело. С вашей стороны безумно меня просить.

 -- Вы отказываетесь?

 -- Да.

 -- Умоляю вас, Алан!

 -- Бесполезно.

 То же выражение жалости опять появилось в глазах у Дориана. Потом он протянул руку, взял листок бумаги и что-то на нем написал. Дважды перечитав написанное, тщательно сложив листок, он бросил его через стол; потом встал и отошел к окну.

 Кэмпбелль в удивлении посмотрел на него и, взяв записку, развернул ее. Когда он ее читал, лицо его сделалось смертельно-бледным, и он бессильно опустился на стул. Ужасное болезненное ощущение овладело им. Словно и сердце его замирало в каком-то пустом пространстве. После двух-трех минут ужасного молчания, Дориан повернулся и, подойдя к Алану, положил ему руку на плечо.

 -- Мне очень жаль вас, Алан, -- прошептал он, -- но вы не оставляете мне выбора. Я уже написал письмо. Вот оно. Вы видите адрес? Если вы не поможете мне, я буду принужден его отправить. Вы знаете, каковы будут результаты. Но вы мне поможете. Теперь уж вы не в состоянии мне отказать. Я старался щадить вас. Вы должны отдать мне в этом справедливость. Вы были непреклонны, резки и грубы. Вы обращались со мной так, как не смел обращаться ни один человек, по крайней мере -- ни один из оставшихся в живых. Я все это переносил. Теперь моя очередь диктовать условия.

 Кэмпбелль закрыл лицо руками, и дрожь пробежала по его телу.

 -- Да, теперь моя очередь диктовать условия, Алан. Вы знаете их. Дело совершенно просто. Ну, не доводите меня до нервного состояния. Это должно быть сделано. Решайтесь и сделайте то, о чем я прошу. С уст Алана сорвался стон, и он весь задрожал. Тиканье часов на камине, казалось ему, разделяло время на отдельные моменты агонии, из которых каждый был слишком тягостен, чтобы его можно было переносить. Он чувствовал, как будто какой-то железный обруч медленно стягивался вокруг его головы, и будто бесчестье, которое ему угрожало, уже обрушилось на него. Рука у него на плече давила его, как свинцовая. Это было невыносимо. Она, казалось, раздавит его.

 -- Ну, Алан, вы должны решиться сейчас же.

 -- Я не могу это сделать, -- сказал он машинально, словно слова могли изменить положение вещей.

 -- Вы должны. У вас нет иного выбора. Не медлите.

 Алан еще с минуту колебался.

 -- Там наверху есть камин?

 -- Да, там есть газовый камин с асбестом.

 -- Мне надо съездить домой и привезти кое-что из лаборатории.

 -- Нет, Алан, вы не должны выходить отсюда. Напишите, что вам нужно, и мой слуга возьмет кэб, съездит к вам и привезет все необходимое.

 Кэмпбелль написал несколько строк на листе бумаги, вложил его в конверт и адресовал своему ассистенту. Дориан взял записку и внимательно прочитал ее. Затем он позвонил и передал ее лакею с приказанием как можно скорее вернуться и привезти вещи.

 Когда закрылась дверь, Кэмпбелль вздрогнул и, встав со стула, подошел к камину. Его трясло, как в лихорадке. В течение почти двадцати минут ни один из них не произнес ни слова. Муха громко жужжала в комнате, а маятник часов стучал, как молот.

 Когда пробило час, Кэмпбелль обернулся и, взглянув на Дориана Грея, заметил, что у того на глазах были слезы. В чистоте и тонкости этого печального лица было что-то такое, что, по-видимому, возбуждало бешенство Алана.

 -- Вы -- мерзавец, настоящий мерзавец, -- проговорил он.

 -- Молчите, Алан, вы спасли мою жизнь! -- ответил Дориан.

 -- Вашу жизнь? Боже мой! Что это за жизнь! Вы шли от порока к пороку, а теперь вы дошли до последней черты, до преступления. Делая то, что я делаю, то, что вы принуждаете меня делать, -- я думаю не о вашей жизни.

 -- Ах, Алан! -- Дориан вздохнул. -- Я бы хотел, чтобы у вас была ко мне хоть тысячная доля той жалости, которую я питаю к вам. -- Сказав это, он отвернулся и стал смотреть в сад. Кэмпбелль ничего не ответил.

 Минут десять спустя в дверь постучали, и вошел лакей, неся ящик красного дерева с химическими препаратами и большой катушкой проволоки, стальной и платиновой; там были также две какие-то железные скобы, довольно причудливой формы.

 -- Прикажете поставить вещи здесь, сэр? -- спросил он Кэмпбелля.

 -- Да, -- ответил Дориан. -- И боюсь, что у меня есть еще и другое поручение для вас, Фрэнсис. Как зовут того человека в Ричмонде, который поставляет в Сельби орхидеи?

 -- Харден, сэр.

 -- Да, Харден... Вы должны сейчас отправиться в Ричмонд, повидаться с Харденом и сказать ему, чтобы он прислал вдвое больше орхидей, чем я заказал, и как можно меньше белых. Пожалуй, и совсем не надо белых. День великолепный, Фрэнсис, и Ричмонд чудесное местечко, иначе я не затруднял бы вас.

 -- Ни малейшего затруднения, сэр. В котором часу прикажете вернуться?

 Дориан взглянул на Кэмпбелля.

 -- Сколько времени займет ваш опыт, Алан? -- спросил он спокойным, равнодушным голосом.

 Присутствие третьего лица в комнате, по-видимому, придавало ему особенную бодрость.

 Кэмпбелль нахмурился и закусил губу.

 -- Около пяти часов, -- ответил он.

 -- Вы можете вернуться к половине восьмого, Фрэнсис. Или погодите: приготовьте мне платье; тогда вы можете быть свободны и вечером. Я не обедаю дома, так что вы мне не нужны.

 -- Благодарю вас, сэр, -- сказал слуга и вышел из комнаты.

 -- Теперь, Алан, нельзя терять ни минуты. Как тяжел этот ящик! Я снесу его вам наверх. А вы берите другие вещи. -- Дориан говорил быстро, повелительно. Кемпбелль невольно повиновался. Они вместе вышли из комнаты.

 Когда они добрались до верхней площадки лестницы, Дориан вынул ключ и повернул его в замке. Потом он остановился, и в глазах у него появилось смущенное выражение. Он вздрогнул.

 -- Кажется, я не в силах туда войти, Алан, -- прошептал он.

 -- Мне все равно. Вы мне не надобны, -- холодно проговорил Кэмпбелль.

 Дориан полуоткрыл дверь; при этом он увидел искривленное лицо портрета, освещенное солнцем. На полу перед ним лежала разорванная завеса. Дориан вспомнил, что в прошлую ночь, в первый раз в жизни, он забыл закрыть роковую картину. Он хотел было броситься к ней, но сдержался и отошел, содрогаясь.

 Что это за отвратительная красная роса, мокрая и блестящая, была на одной руке портрета, точно полотно покрылось кровавым потом? Как ужасен был портрет, он ужаснее, чем этот безгласный труп, навалившийся на стол и с ночи не двинувшийся с места, о чем свидетельствовала чудовищно-уродливая тень на покрытом пятнами ковре.

 Дориан глубоко вздохнул, открыл дверь немного шире и быстро вошел, полузакрывая глаза и отворачивая голову, решив ни разу не взглянуть на мертвеца. Потом, нагнувшись, он поднял пурпурное, вышитое золотом покрывало и набросил его на картину.

 Он остановился, боясь повернуться, устремляя глаза на сложный узор покрывала. Он слышал, как Кэмпбелл вносил тяжелый ящик, куски железа и другие необходимые ему вещи. И он подумал: не встречался ли когда-нибудь Алан с Бэнзелем Холлуордом, и если да, то, что они думали друг о друге.

 -- Оставьте меня теперь! -- проговорил сзади него строгий голос.

 Дориан повернулся и быстро вышел, заметив только, что мертвец был откинут на стуле и сидел на нем прямо, а Кэмпбелль смотрел в лоснящееся желтое лицо.

 Спускаясь по лестнице, Дориан слышал, как щелкнул ключ в замке.

 Был уже восьмой час, когда Кэмпбелль вернулся в кабинет. Он был бледен, но совершенно спокоен.

 -- Я сделал то, о чем вы меня просили, -- проговорил он. -- А теперь -- прощайте. Мы никогда больше не увидимся.

 -- Вы спасли меня от гибели, Алан. Я никогда этого не забуду, -- сказал Дориан просто.

 Тотчас по уходе Кэмпбелля он поднялся наверх. В комнате стоял удушливый запах азотной кислоты. Но сидевший у стола исчез.

XV

XV

 В тот же вечер, в половине девятого, изысканно одетый, с большой бутоньеркой пармских фиалок в петлице, Дориан Грей, встреченный низкими поклонами лакеев, входил в гостиную леди Нарборо.

 В висках у него невыносимо стучало, и он чувствовал себя до крайности возбужденным, но он поцеловал ручку у хозяйки со своим обычным непринужденным и грациозным видом. Быть может, человек никогда не кажется менее принужденным, чем тогда, когда он должен играть роль. Конечно, никто, взглянув на Дориана Грея, не поверил бы, что в предыдущую ночь он пережил трагедию столь же ужасную, как все трагедии нашего века. Эти тонкие, точеные пальцы никогда не могли преступно вонзить нож, точно так же, как и эти улыбавшиеся губы не могли восстать на Бога и добро. Дориан и сам не мог не удивляться своей выдержке и на мгновение ощутил острую радость переживания двойственной жизни.

 Общество было немногочисленное, довольно спешно приглашенное леди Нарборо, женщиной очень умной, с остатками истинно-выдающегося уродства, как обыкновенно говорил про нее лорд Генри.

 Она была примерной женой одного из наших скучнейших посланников; похоронив мужа, со всеми подобавшими его сану почестями, в мраморном мавзолее, сооруженном по ее собственному рисунку, и выдав дочерей замуж за богатых, но довольно пошлых людей, леди Нарборо вся отдалась теперь увлечению французской литературой, французской кухней и французским остроумием в тех случаях, когда могла его раздобыть.

 Дориан был один из ее особенных любимцев, и она не раз высказывала радость, что не встретила его в своей ранней молодости.

 -- Я знаю, мой милый, что безумно влюбилась бы в вас, -- говорила она: -- и ради вас, как говорят у нас в Англии, перебросила бы шляпу через мельницу. Но, по счастью, о вас тогда еще никто не знал, да и шляпки наши были тогда так уродливы, и мельницы так заняты привлечением ветра, что я никогда ни с кем не флиртовала. Впрочем, в этом вина падает всецело на Нарборо. Он был ужасно близорук, а обманывать мужа, который ничего не видит, не доставляет никакого удовольствия.

 Гости ее в этот вечер были весьма не блестящи.

 -- Дело в том, -- объясняла она Дориану, прикрываясь довольно потертым веером, -- что одна из ее замужних дочерей совершенно неожиданно явилась к ней погостить и -- что еще хуже -- привезла с собой и своего супруга.

 -- Мне кажется, это не особенно мило с ее стороны, -- шептала леди Нарборо. -- Правда, я сама езжу к ним каждое лето по возвращении из Гомбурга; но ведь такой старой женщине, как я, необходим от поры до времени свежий воздух; и, кроме того, я, право же, их встряхиваю. Вы и не знаете, какое они там ведут существование. Это самая настоящая деревенская жизнь. Они рано встают, так как у них много дела, и рано ложатся, так как им не о чем думать. Со времен королевы Елисаветы по соседству не случилось ни одной скандальной истории, а потому после обеда все они засыпают. За обедом я не посажу вас ни с одним из них. Вы будете сидеть рядом со мной и развлекать меня.

 Дориан пробормотал изящный комплимент и обвел взглядом комнату. Да, без сомнения, это была скучная компания. Двоих он прежде никогда не встречал, а остальное общество составляли: Эрнест Гарроден, одна из тех посредственностей средних лет, которые так распространены в лондонских клубах, личность, лишенная врагов, но искренне нелюбимая своими друзьями; леди Рёкстон, крикливо одетая особа сорока семи лет, с крючковатым носом, всегда старавшаяся себя скомпрометировать, но до такой степени неинтересная, что, к ее большому огорчению, невозможно было поверить во что-либо, позорившее ее; миссис Эрлин, шумливая безличность, прелестная заика с венецианскими рыжими волосами; леди Алиса Чэпмен, дочь хозяйки, безвкусно одетая, некрасивая женщина с таким характерно-британским лицом, которое, раз увидев, никогда не вспомнишь потом; и муж ее, краснощекий господин с седыми бакенбардами, который, подобно многим людям его класса, воображал, что необыкновенная веселость могла искупить полнейшее отсутствие мыслей.

 Дориан уже начинал жалеть, что пришел, когда леди Нарборо, взглянув на большие, золоченые часы, причудливыми изгибами раскинувшиеся на камине, задрапированном лиловою тканью, воскликнула:

 -- Как это бессовестно со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я нарочно за ним посылала сегодня утром, и он дал слово не заставлять меня ждать напрасно.

 Ожидание прихода Генри служило уже некоторым утешением, и, когда дверь отворилась, и Дориан услышал его медлительный, музыкальный голос, придававший прелесть неискреннему извинению, он перестал испытывать скуку.

 Но за обедом Дориан ничего не мог есть. Тарелку за тарелкой уносили нетронутой. Леди Нарборо журила его за "оскорбление бедного Адольфа, специально для него придумавшего menu", как она уверяла, а лорд Генри взглядывал на него время от времени, удивляясь его молчанию и рассеянному виду. Порою слуга наполнял его бокал шампанским. Дориан жадно пил, но, казалось, его жажда возрастала.

 Когда подали chaud-froid, лорд Генри спросил наконец:

 -- Дориан, что с вами сегодня? Вы как будто сами не свой.

 -- Он, вероятно, влюблен! -- вскричала леди Нарборо, -- и боится признаться, чтобы не возбудить моей ревности. Он совершенно прав: я, конечно, приревную.

 -- Дорогая леди Нарборо, -- улыбаясь, возразил Дориан, -- я уже целую неделю не был влюблен; с тех самых пор, как г-жа де-Ферроль уехала отсюда.

 -- Как это вы, мужчины, можете влюбляться в нее! -- воскликнула старая дама. -- Я этого никогда не могу понять.

 -- Просто потому, что она напоминает вас, когда вы были девочкой, леди Нарборо, -- сказал лорд Генри. -- Она -- единственное звено между нами и вашими короткими платьями.

 -- Она не помнит моих коротких платьев, лорд Генри. Но я хорошо помню ее в Вене тридцать лет тому назад, помню, как она тогда была декольтирована.

 -- Она и теперь еще декольтирована, -- ответил он, беря оливку своими длинными пальцами, -- и когда она одета в очень элегантное платье, она напоминает роскошное издание скверного французского романа. Она поистине удивительна и полна неожиданностей. А ее способности к семейным привязанностям положительно необыкновенны. Когда умер ее третий муж, волосы у нее от огорчения стали совсем золотыми.

 -- Гарри, как это можно! -- воскликнул Дориан.

 -- Это самое романтическое объяснение, -- засмеялась хозяйка. -- Но... ее третий муж, лорд Генри! Разве вы хотите сказать, что Ферроль -- четвертый?

 -- Конечно, леди Нарборо.

 -- Я не верю ни одному вашему слову!

 -- Ну, так спросите мистера Грея. Он -- один из ее ближайших друзей.

 -- Правда это, мистер Грей?

 -- Она уверяет меня в этом, леди Нарборо, -- сказал Дориан. -- Я спросил ее, не бальзамирует ли она сердца своих мужей, подобно Маргарите Наваррской, и не носит ли их на поясе. Она сказала, что нет, потому что ни у одного из них не было сердца.

 -- Четыре мужа! Признаюсь, это уже trop de zele.

 -- Тгор d`audace [Trop de zele -- много рвения. Тгор d`audace -- много смелости], я сказал ей, -- возразил Дориан.

 -- О, у нее на все хватит смелости, мой милый! А что из себя представляет Ферроль? Я его не знаю.

 -- Мужья очень красивых женщин всегда принадлежат к разряду преступников, -- заявил лорд Генри, потягивая вино.

 Леди Нарборо ударила его веером.

 -- Лорд Генри, меня вовсе не удивляет, что свет считает вас крайне безнравственным.

 -- Какой же это свет? -- спросил лорд Генри, поднимая брови. -- Может быть, тот свет? С этим светом я в прекрасных отношениях.

 -- Все, кого я знаю, говорят, что вы крайне безнравственны! -- воскликнула старая дама, качая головой.

 Лорд Генри несколько минут помолчал с серьезным видом.

 -- Просто чудовищно, -- проговорил он наконец, -- до чего люди в наши дни усвоили привычку говорить правду у человека за спиной.

 -- Ну, он прямо неисправим! -- воскликнул Дориан, нагибаясь вперед на своем стуле.

 -- Надеюсь, и то так, -- смеясь, сказала хозяйка. -- Но, право, если вы все так до смешного обожаете m-me де-Ферроль, я снова выйду замуж, чтобы не отстать от моды.

 -- Вы никогда больше не выйдете замуж, леди Нарборо, -- вмешался лорд Генри. -- Вы были слишком счастливы. Если женщина вторично выходит замуж, это значит, что она ненавидела своего первого мужа. Если же мужчина вторично женится, то это оттого, что он обожал свою первую жену. Женщины пытают счастье, мужчины им рискуют.

 -- Нарборо вовсе не был совершенством, -- закричала старая леди.

 -- Если бы он был совершенством, вы бы не любили его, -- последовал ответ. -- Женщины любят нас за наши недостатки. Если у нас их довольно, они простят нам все, даже наш ум. Боюсь, что после таких слов вы больше никогда не пригласите меня обедать, леди Нарборо. Но я сказал совершенную правду.

 -- Конечно, это правда, лорд Генри. Если бы мы, женщины, не любили вас за ваши недостатки, то что же было бы со всеми вами? Ни один из вас не был бы женат, вы бы все остались несчастными холостяками. Правда, это бы вас не очень изменило. Теперь все женатые живут, как холостяки, а холостяки -- как женатые.

 -- Это конец века, -- проговорил лорд Генри.

 -- Конец всего света, -- ответила хозяйка.

 -- Я бы хотел, чтобы был конец всего света, -- сказал Дориан со вздохом. -- Жизнь -- это большое разочарование.

 -- А, мой друг! -- воскликнула леди Нарборо, надевая перчатки. -- Не говорите мне, что вы исчерпали жизнь. Когда мужчина говорит это, значит, жизнь исчерпала его. Лорд Генри очень скверный человек, и мне подчас самой хочется стать такой же, как он, но вы созданы, чтобы быть хорошим, -- вы выглядите таким хорошим. Я должна найти вам хорошую жену. Лорд Генри, вы не находите, что мистеру Грею следовало бы жениться?

 -- Я ему всегда это говорю, леди Нарборо, -- сказал лорд Генри с поклоном.

 -- Ну, так мы поищем ему подходящую партию. Я сегодня же старательно просмотрю Дебретт и составлю список всех подходящих невест.

 -- С указанием их возраста, леди Нарборо? -- спросил Дориан.

 Конечно, с возрастами, только слегка редактированными. Но торопиться не следует. Я хочу, чтобы это был, как выражается газета "Morning Post" -- равный союз и чтобы вы оба были счастливы.

 -- Какие глупости люди говорят о счастливых браках! -- воскликнул лорд Генри. -- Человек может быть счастлив с любой женщиной, пока он ее не любит.

 -- Ах, какой вы циник! -- воскликнула старая леди, отодвигая свой стул и кивая леди Рёкстон. -- Вы должны на днях опять прийти ко мне обедать. Вы в самом деле -- великолепное тоническое средство, гораздо лучше, чем то, которое мне прописывает сэр Андрью. Но вы сами должны мне сказать, кого бы вы желали здесь встретить. Я хочу, чтобы это было самое приятное общество.

 -- Я люблю мужчин с будущим и женщин с прошлым, ответил лорд Генри. -- Или, пожалуй, тогда пришлось бы ограничиться одним только дамским обществом?

 -- Боюсь, что так, -- сказала она со смехом, вставая. Тысяча извинений, дорогая леди Рёкстон, -- я не заметила, что вы еще не кончили вашей папиросы.

 -- Ничего, леди Нарборо. Я курю слишком много. В будущем я буду умереннее.

 -- Пожалуйста, не делайте этого, леди Рёкстон, -- сказал лорд Генри. -- Умеренность -- это скучный обед, излишество -- это пир [Здесь Оскар Уайльд, по обыкновению, перелицевал популярную английскую поговорку "Умеренность -- это пир"].

 Леди Рёкстон с любопытством взглянула на него.

 -- Вы должны зайти как-нибудь днем и объяснить мне это, лорд Генри. Эта теория звучит очень увлекательно! -- пробормотала она, выплывая из комнаты.

 -- Надеюсь, вы не будете слишком долго заниматься вашей политикой и сплетнями, -- закричала леди Нарборо с порога. -- В противном случае мы, дамы, непременно перессоримся наверху.

 Мужчины засмеялись, и мистер Чэпмен торжественно встал с одного конца стола и перешел на другой. Дориан Грей также переменил свое место и сел рядом с лордом Генри.

 Мистер Чэпмен громко стал рассуждать о положении дел в палате общин. Он высмеивал своих противников. Слово "доктринер", слово страшное для всякого англичанина, по временам слышалось среди его восклицаний. Аллитеративная приставка сплошь и рядом служила украшением для его красноречия. Он возносил английский флаг на вершины Мысли. Врожденная глупость нации, которую он добродушно называл "английским здравым смыслом", возводилась на степень истинного оплота общества.

 Усмешка блуждала по губам лорда Генри; он обернулся и посмотрел на Дориана Грея.

 -- Вам не лучше, мой милый? -- спросил он. -- За обедом вы были как будто немного не в духе.

 -- Я совершенно здоров, Гарри. Я устал. Вот и все.

 -- Вчера вы были обворожительны. Маленькая герцогиня совершенно вами очарована. Она сказала мне, что собирается в Сельби.

 -- Она обещала приехать к двадцатому.

 -- И Монмоут также приедет?

 -- О, да, Гарри.

 -- Он мне ужасно надоедает, почти столько же, сколько и ей. Она очень умна, слишком умна для женщины. В ней отсутствует невыразимое обаяние слабости. Ведь глиняные ноги всегда выгодно выделяют золотое туловище статуи. Ее ножки очень красивы, но они отнюдь не из глины, -- из белого фарфора. они прошли через огонь, а то, что огонь не разрушает, он закаливает. Она многое испытала.

 -- Сколько времени она замужем?

 -- По ее словам -- целую вечность. По сведениям же, почерпнутым из ежегодника английской титулованной знати, -- кажется, лет десять, но десять лет с Монмоутом могли показаться вечностью. Кто же еще приедет?

 -- О, Виллоуби, лорд Регби с женой, наша хозяйка, Джеффри Клоустон -- обычная компания. Я пригласил еще лорда Гротриана.

 -- Он мне нравится, -- сказал лорд Генри, многие его не любят, но я нахожу его очаровательным. Свою подчас излишнюю заботливость о туалете он всегда искупает избытком эрудиции. Это очень современный тип.