第17章 共17章

Глава 16. Заключение

Вы, должно быть, полагаете, что всё это я пишу с невозмутимостью. Но это далеко не так; я не могу думать об этом без волнения. Ничто, кроме вашего настойчивого желания, столь часто высказанного, не могло бы побудить меня сесть за труд, который расстроил мои нервы на месяцы вперёд и вновь вызвал тень того несказанного ужаса, что многие годы после моего избавления продолжал делать мои дни и ночи страшными, а одиночество — невыносимо жутким.

Позвольте мне добавить слово-другое об этом чудаковатом бароне Форденбурге, чьим необычайным познаниям мы обязаны открытием могилы графини Миркаллы.

Он поселился в Граце, где, живя на ничтожные средства — всё, что осталось ему от некогда княжеских владений его рода в Верхней Штирии, — посвятил себя дотошному и кропотливому изучению удивительно подтверждённого предания о вампиризме. Он знал наизусть все великие и малые сочинения на эту тему.

«Magia Posthuma», «Phlegon de Mirabilibus», «Augustinus de cura pro Mortuis», «Philosophicae et Christianae Cogitationes de Vampiris» Иоганна Христофора Херенберга — и тысячи других, из которых я помню лишь немногие, те, что он одалживал моему отцу. У него был объёмистый свод всех судебных дел, из которого он извлёк систему принципов, управляющих — одни всегда, другие лишь порой — состоянием вампира. Замечу мимоходом, что мертвенная бледность, приписываемая этого рода выходцам с того света, — всего лишь мелодраматическая выдумка. В могиле, равно как и когда они являются в человеческом обществе, они имеют вид полнокровной жизни. Извлечённые же на свет в своих гробах, они обнаруживают все те признаки, что перечислены как доказательства вампирической жизни давно умершей графини Карнштейн.

Как они выбираются из своих могил и возвращаются в них на определённые часы каждого дня, не сдвигая земли и не оставляя ни малейшего следа беспорядка ни в гробу, ни в погребальных пеленах, — это всегда признавалось совершенно необъяснимым. Земноводное существование вампира поддерживается ежедневно возобновляемым сном в могиле. Его чудовищная жажда живой крови питает силы его бодрствующей жизни. Вампир склонен к тому, чтобы им овладевала всепоглощающая страсть, подобная любовному влечению, к отдельным людям. В погоне за ними он проявляет неистощимое терпение и хитрость, ибо доступ к желанному предмету может быть прегражен сотней способов. Он не отступится, пока не насытит своей страсти и не выпьет самую жизнь из вожделенной жертвы. Но в этих случаях он бережёт и растягивает своё убийственное наслаждение с утончённостью гурмана, усиливая его постепенными подступами искусного ухаживания. В этих случаях он словно жаждет чего-то похожего на сочувствие и согласие. В обыкновенных же он идёт прямо к цели, одолевает насилием, душит и истощает нередко за один пир.

Вампир, по-видимому, в известных обстоятельствах подчинён особым условиям. В том именно случае, о котором я вам поведала, Миркалла, казалось, была ограничена именем, которое, если и не было её настоящим, то по меньшей мере должно было воспроизводить, без пропуска или прибавления единой буквы, те, что его составляют, — то есть, как говорят, анаграмматически.

Так поступила Кармилла; так поступила и Милларка.

Мой отец рассказал барону Форденбургу, который оставался с нами две или три недели после изгнания Кармиллы, историю о моравском дворянине и вампире на кладбище Карнштейна, а затем спросил барона, как тот обнаружил точное расположение давно сокрытой гробницы графини Миркаллы. Причудливые черты барона сморщились в загадочной улыбке; он опустил взгляд, всё ещё улыбаясь, на свой потёртый очечник и повертел его в руках. Затем, подняв глаза, сказал:

— У меня есть множество дневников и других бумаг, написанных этим замечательным человеком; самая любопытная среди них — та, что трактует о посещении, о котором вы говорите, о Карнштейне. Предание, разумеется, несколько искажает и приукрашивает. Его могли назвать моравским дворянином, ибо он переселился в те края и был к тому же дворянином. Но на самом деле он был уроженцем Верхней Штирии. Довольно сказать, что в самой ранней юности он был пылким и осчастливленным взаимностью возлюбленным прекрасной Миркаллы, графини Карнштейн. Её ранняя смерть повергла его в безутешную скорбь. Природа вампиров такова, что они возрастают и умножаются, но по определённому и призрачному закону.

— Возьмём для начала местность, совершенно свободную от этой напасти. Как она начинается и как размножается? Я скажу вам. Некий человек, более или менее порочный, налагает на себя руки. Самоубийца при известных обстоятельствах становится вампиром. Этот призрак посещает живых людей в их снах; они умирают и почти неизменно в могиле обращаются в вампиров. Так случилось с прекрасной Миркаллой, которую преследовал один из этих демонов. Мой предок, Форденбург, чей титул я и поныне ношу, вскоре это открыл и в ходе занятий, которым он себя посвятил, узнал ещё много больше.

— Между прочим, он заключил, что подозрение в вампиризме, вероятно, рано или поздно падёт на умершую графиню, которая при жизни была его кумиром. Его охватил ужас при мысли — какова бы она ни была — о том, что её останки будут осквернены надругательством посмертной казни. Он оставил любопытную бумагу, доказывающую, что вампир, будучи изгнан из своего земноводного существования, ввергается в жизнь несравненно более ужасную; и он решил спасти от этого свою некогда любимую Миркаллу.

— Он прибегнул к хитрости: совершил сюда путешествие, притворно перенёс её останки и на деле уничтожил её надгробие. Когда же старость подкралась к нему и с высоты прожитых лет он оглянулся на картины, которые покидал, он рассудил в ином духе о том, что совершил, и ужас овладел им. Он сделал зарисовки и заметки, которые привели меня к самому месту, и составил признание в обмане, к которому прибегнул. Если он и намеревался предпринять в этом деле что-либо дальнейшее, смерть ему помешала; и рука отдалённого потомка направила преследование к логову зверя — слишком поздно для многих.

Мы поговорили ещё немного, и среди прочего он сказал вот что:

— Один из признаков вампира — сила руки. Тонкая рука Миркаллы сомкнулась стальными тисками на запястье генерала, когда тот занёс топор для удара. Но сила её не ограничивается хваткой: она оставляет онемение в схваченном ею члене, от которого оправляются медленно, если оправляются вообще.

Следующей весной отец повёз меня в путешествие по Италии. Мы отсутствовали более года. Долго ещё не утихал ужас недавних событий; и по сей час образ Кармиллы возвращается в памяти двусмысленными сменами — то это игривая, томная, прекрасная девушка; то извивающийся демон, которого я видела в разрушенной церкви; и часто, очнувшись от задумчивости, я вздрагивала, воображая, будто слышу лёгкие шаги Кармиллы у двери гостиной.