第90章 共117章

Глава 90. Встреча

После того как Мерседес покинула Монте Кристо, он погрузился в глубокое уныние. И вокруг него, и внутри его словно бы замер полёт мысли; его деятельный ум задремал, как дремлет тело после крайней усталости.

— Как? — говорил он себе, меж тем как лампа и восковые свечи почти догорели, а слуги нетерпеливо ждали в передней. — Как? Это здание, которое я так долго возводил, которое я взращивал с таким тщанием и трудом, должно рухнуть от единого прикосновения, от одного слова, от одного дыхания! Да, это моё «я», которым я так дорожил, которым я так гордился, которое казалось столь ничтожным в подземельях замка Иф и которое мне удалось возвысить до такого величия, — завтра оно станет лишь комом глины. Увы, я не о смерти тела сожалею; ибо не есть ли уничтожение жизненного начала, тот покой, к которому всё стремится, к которому жаждет прийти всякое несчастное существо, — не есть ли это покой материи, о котором я так долго вздыхал и которого искал мучительным путём голодной смерти, когда Фариа явился в моём подземелье? Что для меня смерть? Ещё шаг дальше в покой — быть может, два — в безмолвие. Нет, не о самом существовании я сожалею, но о крушении замыслов, столь медленно исполнявшихся, столь кропотливо задуманных. Провидение восстало против них теперь, когда я более всего полагал, что оно ко мне благосклонно. Не по воле Божьей суждено им свершиться. Это бремя, тяжкое почти как целый мир, которое я поднял и которое надеялся нести до конца, оказалось непосильным для меня, и я вынужден сложить его на середине пути. О, неужто я вновь сделаюсь фаталистом, каким четырнадцать лет отчаяния и десять лет надежды сделали из меня человека, уверовавшего в Провидение?

«И всё это — всё это оттого, что сердце моё, которое я считал мёртвым, лишь спало; оттого, что оно пробудилось и снова забилось, оттого, что я поддался боли того волнения, что пробудил в моей груди женский голос.

«И однако, — продолжал граф, всё глубже погружаясь в предчувствие ужасной жертвы, назначенной на завтра, которую приняла Мерседес, — и однако, не может быть, чтобы столь благородная женщина из себялюбия согласилась на мою смерть, когда я в расцвете сил и жизни; не может быть, чтобы она дошла до такой крайности в материнской любви или, вернее, в исступлении. Есть добродетели, что в преувеличении становятся преступлениями. Нет, она, верно, задумала какую-нибудь трогательную сцену; она явится и бросится между нами; и то, что здесь было бы возвышенным, там окажется смешным».

Краска гордости залила лоб графа, когда эта мысль пронеслась в его сознании.

— Смешным? — повторил он. — И смех падёт на меня. Я — смешон? Нет, я скорее умру.

Так преувеличивая в собственном воображении грядущую беду завтрашнего дня, на которую он сам себя обрёк, пообещав Мерседес пощадить её сына, граф наконец воскликнул:

— Безумие, безумие, безумие! Довести великодушие до того, чтобы выставить себя мишенью этому юнцу. Он никогда не поверит, что смерть моя была самоубийством; а между тем для чести моей памяти важно — и это, конечно, не тщеславие, но оправданная гордость, — важно, чтобы мир знал, что я по доброй воле удержал уже занесённую для удара руку и что рукой, которая была столь грозна для других, я поразил самого себя. Так должно быть; так и будет.

Схватив перо, он извлёк из потайного ящика своего письменного стола лист бумаги и написал внизу документа (который был не чем иным, как его завещанием, составленным после приезда в Париж) нечто вроде приписки, ясно объясняющей природу его смерти.

— Я делаю это, о Боже мой, — сказал он, подняв глаза к небу, — столько же ради Твоей чести, сколько ради моей. В течение десяти лет я почитал себя орудием Твоего отмщения, и другие негодяи, как Морсер, Данглар, Вильфор, да и сам Морсер, не должны воображать, будто случай избавил их от врага. Пусть, напротив, знают, что кара, предначертанная им Провидением, лишь отсрочена нынешним моим решением, и хотя они избегнут её в этом мире, она ждёт их в ином, и что они лишь меняют время на вечность.

Пока он был так взволнован мрачными сомнениями — жалкими наяву грёзами скорби, — первые лучи утра проникли в его окна и озарили бледно-голубой лист бумаги, на котором он только что начертал своё оправдание Провидения.

Было ровно пять часов утра, когда до его слуха донёсся лёгкий шум, похожий на подавленный вздох. Он повернул голову, огляделся и никого не увидел; но звук повторился достаточно отчётливо, чтобы убедить его в своей действительности.

Он встал и, тихо отворив дверь гостиной, увидел Гайде, упавшую в кресло; руки её свисали, а прекрасная голова была запрокинута. Она стояла у двери, чтобы не дать ему выйти, не повидав её, пока сон, которому юность не в силах противиться, не сморил её, утомлённую бдением. Скрип двери не разбудил её, и Монте Кристо смотрел на неё с нежным сожалением.

— Она вспомнила, что у неё есть сын, — сказал он, — а я забыл, что у меня есть дочь. — Затем, скорбно покачав головой, промолвил: — Бедная Гайде; она хотела увидеть меня, поговорить со мной; она чего-то боялась или что-то угадала. О, я не могу уйти, не простившись с ней; я не могу умереть, не поручив её кому-нибудь.

Он тихо вернулся на своё место и приписал под прежними строками:

«Завещаю Максимилиану Моррелю, капитану спаги, сыну моего прежнего покровителя Пьера Морреля, судовладельца в Марселе, сумму в двадцать миллионов, часть которой может быть предложена его сестре Жюли и зятю Эмманюэлю, если он не опасается, что это приумножение состояния омрачит их счастье. Эти двадцать миллионов сокрыты в моём гроте на Монте Кристо, тайна коего известна Бертуччо. Если сердце его свободно и он женится на Гайде, дочери Али-паши Янинского, которую я воспитал с любовью отца и которая выказала мне любовь и нежность дочери, он тем исполнит мою последнюю волю. Настоящее завещание уже назначило Гайде наследницей остального моего состояния, состоящего из земель, вкладов в Англии, Австрии и Голландии, обстановки в различных моих дворцах и домах, каковое, без этих двадцати миллионов и без отказов моим слугам, может ещё составить шестьдесят миллионов».

Он дописывал последнюю строку, когда крик за спиной заставил его вздрогнуть, и перо выпало у него из рук.

— Гайде, — сказал он, — ты прочла это?

— О, господин мой, — сказала она, — зачем вы пишете так, в такой час? Зачем вы завещаете мне всё ваше состояние? Вы хотите покинуть меня?

— Я отправляюсь в путь, дорогое дитя, — сказал Монте Кристо с выражением беспредельной нежности и печали, — и если со мной случится какое-нибудь несчастье…

Граф умолк.

— Что же? — спросила девушка тоном властным, какого граф прежде за ней не замечал и который поразил его.

— Что же, если со мной случится какое-нибудь несчастье, — отвечал Монте Кристо, — я желаю, чтобы дочь моя была счастлива. — Гайде скорбно улыбнулась и покачала головой.

— Вы думаете о смерти, господин мой? — сказала она.

— Мудрец, дитя моё, сказал: «Благо тому, кто помышляет о смерти».

— Что ж, если вы умрёте, — сказала она, — завещайте ваше состояние другим, ибо если вы умрёте, мне ничего не понадобится. — И, взяв бумагу, она разорвала её на четыре части и бросила посреди комнаты. Затем, так как это усилие истощило её силы, она упала — на этот раз не заснув, а лишившись чувств, — на пол.

Граф склонился над ней и поднял её на руки; и, увидев это милое бледное лицо, эти прелестные закрытые глаза, этот прекрасный стан, недвижный и по виду безжизненный, он впервые подумал, что, быть может, она любит его не так, как дочь любит отца.

— Увы, — прошептал он с глубоким страданием, — я мог бы, стало быть, ещё быть счастлив.

Затем он отнёс Гайде в её комнату, поручил её заботам служанок и, вернувшись в свой кабинет, который на этот раз поспешно запер, снова переписал уничтоженное завещание. Когда он его заканчивал, послышался стук кабриолета, въезжавшего во двор. Монте Кристо подошёл к окну и увидел, как из экипажа выходят Максимилиан и Эмманюэль. «Хорошо, — сказал он, — самое время». — И он запечатал своё завещание тремя печатями.

Мгновение спустя он услышал шум в гостиной и сам пошёл отворить дверь. То был Моррель; он пришёл на двадцать минут раньше назначенного часа.

— Быть может, я пришёл слишком рано, граф, — сказал он, — но я откровенно признаюсь, что всю ночь не сомкнул глаз, как и никто в моём доме. Мне нужно видеть вас крепким в вашей мужественной уверенности, чтобы прийти в себя.

Монте Кристо не мог устоять перед этим доказательством привязанности; он не только протянул молодому человеку руку, но и бросился к нему с распростёртыми объятиями.

— Моррель, — сказал он, — счастливый для меня день, когда я чувствую, что меня любит такой человек, как вы. Доброе утро, Эмманюэль; так вы поедете со мной, Максимилиан?

— Вы в этом сомневались? — сказал молодой капитан.

— Но что, если я неправ…

— Я наблюдал за вами во время всей той сцены вызова вчера; я всю ночь думал о вашей твёрдости и сказал себе, что правда должна быть на вашей стороне, иначе нельзя более доверять человеческому лицу.

— Но, Моррель, ведь Альбер — ваш друг?

— Всего лишь знакомый, сударь.

— Вы встретились с ним в тот же день, когда впервые увидели меня?

— Да, это правда; но я и не вспомнил бы об этом, если бы вы мне не напомнили.

— Благодарю вас, Моррель. — Затем, позвонив один раз: — Возьми, — сказал он подошедшему тотчас Али, — отнеси это моему поверенному. Это моё завещание, Моррель. Когда я умру, вы пойдёте и ознакомитесь с ним.

— Как? — сказал Моррель. — Вы — умрёте?

— Да; разве не должен я быть готов ко всему, дорогой друг? Но что вы делали вчера, покинув меня?

— Я отправился к Тортони, где, как я и ожидал, застал Бошана и Шато-Рено. Признаюсь, я их искал.

— Зачем, когда всё было улажено?

— Послушайте, граф; дело серьёзное и неотвратимое.

— Вы в этом сомневались?

— Нет; оскорбление было нанесено при всех, и все уже об этом толкуют.

— Ну и что же?

— Так вот, я надеялся добиться перемены оружия — заменить пистолет шпагой; пистолет слеп.

— И вам это удалось? — быстро спросил Монте Кристо с едва уловимым проблеском надежды.

— Нет; ибо ваше искусство владеть шпагой слишком хорошо известно.

— Вот как? Кто же меня выдал?

— Тот искусный фехтовальщик, которого вы победили.

— И вы потерпели неудачу?

— Они наотрез отказались.

— Моррель, — сказал граф, — видели ли вы когда-нибудь, как я стреляю из пистолета?

— Никогда.

— Что ж, у нас есть время; смотрите. — Монте Кристо взял пистолеты, которые держал в руках, когда вошла Мерседес, и, приколов трефового туза к железной пластине, четырьмя выстрелами последовательно отстрелил четыре лепестка трефы. При каждом выстреле Моррель бледнел. Он осмотрел пули, которыми Монте Кристо совершил этот ловкий подвиг, и увидел, что они были не крупнее дробинок.

— Это поразительно, — сказал он. — Смотрите, Эмманюэль. — Затем, обернувшись к Монте Кристо: — Граф, — сказал он, — во имя всего, что вам дорого, заклинаю вас не убивать Альбера! У несчастного юноши есть мать.

— Вы правы, — сказал Монте Кристо, — а у меня нет. — Эти слова были произнесены таким тоном, что Моррель содрогнулся.

— Вы — оскорблённая сторона, граф.

— Без сомнения; что из этого следует?

— Что вы будете стрелять первым.

— Я буду стрелять первым?

— О, я добился, вернее, потребовал этого; мы достаточно уступили, чтобы они уступили нам это.

— А на каком расстоянии?

— В двадцати шагах. — Улыбка страшного значения скользнула по губам графа.

— Моррель, — сказал он, — не забудьте того, что вы только что видели.

— Стало быть, единственная надежда на спасение Альбера — в вашем волнении.

— Я стану страдать от волнения? — сказал Монте Кристо.

— Или от вашего великодушия, друг мой; такому меткому стрелку, как вы, я могу сказать то, что другому показалось бы нелепым.

— Что же именно?

— Перебейте ему руку — раньте его, — но не убивайте.

— Скажу вам, Моррель, — сказал граф, — что меня не надо упрашивать пощадить жизнь господина де Морсера; он будет так хорошо пощажён, что спокойно вернётся со своими двумя друзьями, тогда как я…

— А вы?

— Это будет другое дело; меня привезут домой.

— Нет, нет, — вскричал Максимилиан, совершенно не в силах сдержать своих чувств.

— Как я вам сказал, дорогой мой Моррель, господин де Морсер убьёт меня.

Моррель смотрел на него в крайнем изумлении.

— Но что же случилось, граф, со вчерашнего вечера?

— То же самое, что случилось с Брутом в ночь накануне битвы при Филиппах; я видел призрак.

— И этот призрак…

— Сказал мне, Моррель, что я прожил довольно.

Максимилиан и Эмманюэль переглянулись. Монте Кристо вынул часы.

— Едем, — сказал он. — Семь часов пять минут, а встреча назначена на восемь.

Экипаж был готов у дверей. Монте Кристо сел в него со своими двумя друзьями. Он на мгновение задержался в коридоре, прислушиваясь у одной двери, и Максимилиану с Эмманюэлем, которые из деликатности прошли на несколько шагов вперёд, показалось, что они услышали, как он ответил вздохом на донёсшееся оттуда рыдание. Когда часы пробили восемь, они подъехали к месту встречи.

— Мы первые, — сказал Моррель, глядя в окно.

— Простите, сударь, — сказал Батистен, следовавший за своим господином с неописуемым ужасом, — но мне кажется, я вижу вон там, под деревьями, какой-то экипаж.

Монте Кристо легко спрыгнул из кареты и подал руку, чтобы помочь выйти Эмманюэлю и Максимилиану. Последний удержал руку графа в своей.

— Мне отрадно, — сказал он, — чувствовать такую руку, когда её обладатель полагается на правоту своего дела.

— Мне кажется, — сказал Эмманюэль, — я вижу вон там двоих молодых людей, которые, очевидно, ждут.

Монте Кристо отвёл Морреля на шаг или два за спину его зятя.

— Максимилиан, — сказал он, — сердце ваше свободно?

Моррель с изумлением взглянул на Монте Кристо.

— Я не добиваюсь вашего доверия, мой дорогой друг. Я лишь задаю вам простой вопрос; ответьте на него — вот и всё, чего я прошу.

— Я люблю одну девушку, граф.

— И сильно её любите?

— Больше жизни.

— Ещё одна надежда рухнула, — сказал граф. И, вздохнув, прошептал: — Бедная Гайде!

— Признаться, граф, если бы я знал вас хуже, я подумал бы, что вы не так храбры, как есть на самом деле.

— Оттого что я вздыхаю, думая о той, кого покидаю? Полно, Моррель, солдату не пристало столь плохо разбираться в мужестве. Разве я жалею о жизни? Что мне до неё, мне, кто провёл двадцать лет между жизнью и смертью? Впрочем, не тревожьтесь, Моррель; эта слабость, если это слабость, открыта вам одному. Я знаю, что свет — это гостиная, из которой надлежит удаляться учтиво и достойно, то есть с поклоном и уплатив долги чести.

— Вот это дело. Оружие вы взяли?

— Я? Зачем? Надеюсь, у этих господ оно есть.

— Я справлюсь, — сказал Моррель.

— Справьтесь; но никаких соглашений — вы меня понимаете?

— Не опасайтесь. — Моррель направился к Бошану и Шато-Рено, которые, угадав его намерение, пошли ему навстречу. Трое молодых людей раскланялись друг с другом учтиво, хотя и без особой сердечности.

— Простите, господа, — сказал Моррель, — но я не вижу господина де Морсера.

— Он передал нам сегодня утром, — ответил Шато-Рено, — что встретит нас на месте.

— А, — сказал Моррель. Бошан достал часы.

— Всего пять минут девятого, — сказал он Моррелю, — покамест времени потеряно немного.

— О, я вовсе не то имел в виду, — ответил Моррель.

— А вот и экипаж, — сказал Шато-Рено. Он быстро приближался по одной из аллей, ведущих к той поляне, где они собрались.

— Вы, без сомнения, запаслись пистолетами, господа? Господин де Монте Кристо уступает своё право воспользоваться своими.

— Мы предвидели эту любезность со стороны графа, — сказал Бошан, — и я захватил кое-какое оружие, купленное дней восемь или десять назад, ибо думал, что оно может понадобиться при подобном случае. Пистолеты совсем новые и ещё ни разу не были в деле. Не угодно ли вам осмотреть их?

— О, господин Бошан, если вы уверяете меня, что господину де Морсеру эти пистолеты незнакомы, то, поверьте, вашего слова мне вполне достаточно.

— Господа, — сказал Шато-Рено, — в этом экипаже едет не Морсер; клянусь честью, это Франц и Дебрэ!

Названные им молодые люди и в самом деле приближались.

— Какой случай привёл вас сюда, господа? — сказал Шато-Рено, пожимая руку каждому из них.

— Дело в том, — сказал Дебрэ, — что Альбер сегодня утром прислал просить нас приехать.

Бошан и Шато-Рено обменялись изумлёнными взглядами.

— Мне кажется, я понимаю его побуждение, — сказал Моррель.

— Какое же?

— Вчера пополудни я получил от господина де Морсера письмо с просьбой быть в Опере.

— И я, — сказал Дебрэ.

— И я тоже, — сказал Франц.

— И мы тоже, — прибавили Бошан и Шато-Рено.

— Пожелав, чтобы все вы были свидетелями вызова, он теперь хочет, чтобы вы присутствовали при поединке.

— Именно так, — сказали молодые люди, — вы, вероятно, угадали.

— Но, распорядившись всем этим, сам он не является, — сказал Шато-Рено. — Альбер запаздывает на десять минут.

— Да вот и он, — сказал Бошан, — верхом, во весь опор, а за ним слуга.

— Какая неосторожность, — сказал Шато-Рено, — являться верхом на дуэль с пистолетами, после всех наставлений, что я ему дал.

— И вдобавок, — сказал Бошан, — воротник поверх галстука, распахнутый сюртук и белый жилет! Отчего бы ему не нарисовать себе метку на сердце? Так было бы проще.

Между тем Альбер приблизился шагов на десять к группе из пяти молодых людей. Он спрыгнул с коня, бросил поводья на руки слуге и подошёл к ним. Он был бледен, глаза его покраснели и опухли; видно было, что он не спал. Тень скорбной серьёзности лежала на его лице, что было ему несвойственно.

— Благодарю вас, господа, — сказал он, — что вы откликнулись на мою просьбу; я чрезвычайно признателен вам за это доказательство дружбы. — Моррель, при приближении Морсера, отступил и остался поодаль. — И вам также, господин Моррель, я приношу благодарность. Что ж, лишних тут быть не может.

— Сударь, — сказал Максимилиан, — вам, быть может, неизвестно, что я друг господина де Монте Кристо?

— Я не был в том уверен, но полагал, что так может быть. Тем лучше; чем больше здесь достойных людей, тем полнее моё удовлетворение.

— Господин Моррель, — сказал Шато-Рено, — не угодно ли вам известить графа Монте Кристо, что господин де Морсер прибыл и мы к его услугам?

Моррель уже собирался исполнить поручение. Бошан меж тем достал из экипажа ящик с пистолетами.

— Постойте, господа, — сказал Альбер, — мне нужно сказать графу Монте Кристо два слова.

— Наедине? — спросил Моррель.

— Нет, сударь; при всех, кто здесь находится.

Секунданты Альбера переглянулись. Франц и Дебрэ обменялись несколькими словами вполголоса, а Моррель, обрадованный этим неожиданным оборотом, пошёл за графом, который прогуливался по уединённой дорожке с Эмманюэлем.

— Что ему от меня нужно? — сказал Монте Кристо.

— Не знаю, но он желает говорить с вами.

— Вот как? — сказал Монте Кристо. — Надеюсь, он не собирается искушать меня какой-нибудь новой дерзостью!

— Не думаю, чтобы у него было такое намерение, — сказал Моррель.

Граф направился к ним в сопровождении Максимилиана и Эмманюэля. Его спокойный и ясный вид составлял разительную противоположность убитому горем лицу Альбера, который тоже приближался, а за ним следовали остальные четверо молодых людей.

Оказавшись в трёх шагах друг от друга, Альбер и граф остановились.

— Подойдите, господа, — сказал Альбер, — я хочу, чтобы вы не упустили ни слова из того, что буду иметь честь сказать графу Монте Кристо, ибо вам надлежит передать мои слова всем, кто пожелает их услышать, какими бы странными они вам ни показались.

— Говорите, сударь, — сказал граф.

— Сударь, — сказал Альбер поначалу дрожащим голосом, но постепенно окрепшим, — я упрекал вас за то, что вы разгласили поведение господина де Морсера в Эпире, ибо, зная его вину, я полагал, что вы не имеете права его карать; но с тех пор я узнал, что это право у вас было. Не измена Фернана Мондего Али-паше побуждает меня так легко простить вас, но измена рыбака Фернана вам и почти неслыханные бедствия, ставшие её следствием; и я говорю и объявляю во всеуслышание, что вы были вправе отомстить моему отцу, а я, его сын, благодарю вас за то, что вы не проявили большей суровости.

Если бы посреди зрителей этой неожиданной сцены ударила молния, она не поразила бы их сильнее, чем заявление Альбера. Что до Монте Кристо, то он медленно возвёл глаза к небу с выражением бесконечной благодарности. Он не мог понять, как пылкая натура Альбера, которую он не раз наблюдал среди римских разбойников, вдруг снизошла до такого унижения. Он узнал в этом влияние Мерседес и понял, отчего её благородное сердце не воспротивилось жертве, о бесполезности которой она знала заранее.

— Теперь, сударь, — сказал Альбер, — если вы находите мои извинения достаточными, прошу вас, дайте мне руку. После достоинства непогрешимости, которым вы, по-видимому, обладаете, я всего выше ценю достоинство чистосердечно признавать свою ошибку. Но это признание касается лишь меня. Я поступил хорошо как человек, но вы поступили лучше, чем человек. Один лишь ангел мог спасти кого-то из нас от смерти — и этот ангел сошёл с небес, если не для того, чтобы сделать нас друзьями (что, увы, рок делает невозможным), то по крайней мере для того, чтобы мы уважали друг друга.

Монте Кристо, с увлажнившимся взором, вздымающейся грудью и полуоткрытыми губами, протянул Альберу руку, которую тот пожал с чувством, похожим на почтительный трепет.

— Господа, — сказал он, — господин де Монте Кристо принимает мои извинения. Я поступил с ним опрометчиво. Опрометчивые поступки обыкновенно дурны. Теперь моя вина заглажена. Надеюсь, свет не назовёт меня трусом за то, что я поступил так, как повелевала мне совесть. Но если бы кто-нибудь составил обо мне ложное мнение, — прибавил он, выпрямившись, словно готовый бросить вызов и друзьям, и врагам, — я постараюсь исправить его заблуждение.

— Что же произошло ночью? — спросил Бошан у Шато-Рено. — Мы, кажется, играем тут весьма жалкую роль.

— В самом деле, то, что сейчас сделал Альбер, либо весьма презренно, либо весьма благородно, — ответил барон.

— Что бы это могло значить? — сказал Дебрэ Францу.

— Граф Монте Кристо поступает бесчестно с господином де Морсером, и сын его же оправдывает! Будь в моей семье десять Янин, я счёл бы себя лишь тем более обязанным драться десять раз.

Что до Монте Кристо, то голова его была опущена, руки бессильно повисли. Согбенный под тяжестью воспоминаний двадцати четырёх лет, он думал не об Альбере, не о Бошане, не о Шато-Рено, не о ком-либо из этой группы; он думал о той мужественной женщине, которая пришла молить за жизнь сына, которой он предложил свою и которая теперь спасла её, открыв ужасную семейную тайну, способную навеки убить в сердце этого юноши всякое чувство сыновней любви.

— Всё то же Провидение, — прошептал он, — только теперь я вполне уверился, что я — посланник Божий!