第89章 共117章

Глава 89. Ночь

Монте Кристо, по своему обыкновению, дождался, пока Дюпре пропоёт своё знаменитое «Suivez-moi!», а затем встал и вышел. Моррель простился с ним у дверей, вновь пообещав быть у него на следующее утро в семь часов и привезти с собой Эмманюэля. После этого граф сел в свою карету, спокойный и улыбающийся, и через пять минут был дома. Всякий, кто знал графа, не ошибся бы, распознав выражение его лица, когда он, войдя, сказал:

— Али, подай мне пистолеты с костяным крестом.

Али принёс своему господину ящик, и тот осмотрел оружие с той заботливостью, которая столь естественна для человека, готового вверить свою жизнь щепотке пороха и куску свинца. То были пистолеты особой выделки, которые Монте Кристо заказал для стрельбы в цель у себя в комнате. Достаточно было одного капсюля, чтобы вытолкнуть пулю, и из соседней комнаты никто не заподозрил бы, что граф, как выразились бы стрелки, набивает руку.

Он как раз взял один из пистолетов и отыскивал точку прицела на маленькой железной пластине, служившей ему мишенью, когда дверь кабинета отворилась и вошёл Батистен. Ещё прежде, чем тот успел вымолвить слово, граф увидел в соседней комнате женщину под вуалью, следовавшую за Батистеном по пятам; теперь же, увидев графа с пистолетом в руке и шпагами на столе, она стремительно вошла. Батистен взглянул на своего господина, тот сделал ему знак, и слуга удалился, притворив за собою дверь.

— Кто вы, сударыня? — обратился граф к женщине под вуалью.

Незнакомка обвела взглядом комнату, чтобы убедиться, что они совсем одни; затем, склонившись, словно готовясь опуститься на колени, и сложив руки, произнесла с отчаянием в голосе:

— Эдмон, вы не убьёте моего сына!

Граф отступил на шаг, издал лёгкое восклицание и выронил пистолет, который держал в руке.

— Какое имя вы сейчас произнесли, госпожа де Морсер? — спросил он.

— Ваше! — воскликнула она, откидывая вуаль. — Ваше, которое я одна, быть может, не забыла. Эдмон, к вам пришла не госпожа де Морсер, к вам пришла Мерседес.

— Мерседес умерла, сударыня, — сказал Монте Кристо, — я не знаю больше никого с этим именем.

— Мерседес жива, сударь, и она помнит, ибо она одна узнала вас, едва увидев, и даже прежде, чем увидела, — по вашему голосу, Эдмон, по одному лишь звуку вашего голоса; и с той минуты она шла по вашим следам, следила за вами, страшилась вас, и ей нет нужды дознаваться, чья рука нанесла удар, поразивший ныне господина де Морсера.

— Вы хотите сказать — Фернана? — отозвался Монте Кристо с горькой иронией. — Раз уж мы принялись вспоминать имена, вспомним же их все.

Монте Кристо произнёс имя Фернана с таким выражением ненависти, что Мерседес почувствовала, как по всем её жилам пробежал трепет ужаса.

— Видите, Эдмон, я не ошиблась, и у меня есть основания сказать: «Пощадите моего сына!»

— А кто вам сказал, сударыня, что я питаю враждебные намерения против вашего сына?

— Никто, поистине; но у матери двойное зрение. Я обо всём догадалась; я последовала за ним сегодня вечером в Оперу и, укрывшись в ложе бенуара, всё видела.

— Если вы всё видели, сударыня, то знаете, что сын Фернана публично оскорбил меня, — произнёс Монте Кристо с ужасающим спокойствием.

— О, сжальтесь!

— Вы видели, что он швырнул бы мне перчатку в лицо, если бы Моррель, один из моих друзей, не удержал его.

— Выслушайте меня: мой сын тоже догадался, кто вы; несчастья своего отца он приписывает вам.

— Сударыня, вы заблуждаетесь: это не несчастья — это кара. Не я поражаю господина де Морсера; его карает Провидение.

— А почему вы присваиваете себе роль Провидения? — воскликнула Мерседес. — Почему вы помните, когда оно забыло? Что вам Янина и её визирь, Эдмон? Какое зло причинил вам Фернан Мондего, предав Али-Тебелина?

— Ах, сударыня, — ответил Монте Кристо, — всё это дело между французским офицером и дочерью Василики. Меня оно не касается, вы правы; и если я поклялся отомстить, то не французскому офицеру и не графу де Морсеру, а рыбаку Фернану, мужу каталанки Мерседес.

— Ах, сударь! — вскричала графиня. — Как страшна ваша месть за вину, которую заставил меня совершить рок! Ведь виновна я одна, Эдмон, и если вы должны кому-то мстить, то мне, у которой недостало силы вынести вашу разлуку и своё одиночество.

— Но, — воскликнул Монте Кристо, — почему я был в разлуке с вами? И почему вы остались одни?

— Потому что вас арестовали, Эдмон, и вы стали узником.

— А почему меня арестовали? Почему я стал узником?

— Я не знаю, — сказала Мерседес.

— Не знаете, сударыня; во всяком случае, надеюсь, что нет. Но я скажу вам. Меня арестовали и сделали узником потому, что накануне того дня, когда я должен был на вас жениться, под сенью беседки в «Резерве» человек по имени Данглар написал вот это письмо, которое рыбак Фернан собственноручно отправил на почту.

Монте Кристо подошёл к секретеру, нажатием пружины открыл ящик, извлёк оттуда бумагу, утратившую первоначальный цвет, с чернилами, приобретшими ржавый оттенок, и вложил её в руки Мерседес. То было письмо Данглара королевскому прокурору, которое граф Монте Кристо, переодетый доверенным лицом торгового дома «Томсон и Френч», изъял из дела Эдмона Дантеса в тот день, когда уплатил двести тысяч франков господину де Бовилю. Мерседес с ужасом прочла следующие строки:

«Господин королевский прокурор извещается другом престола и веры, что некий Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле „Фараон“, прибывший сего дня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имеет при себе письмо Мюрата к узурпатору и другое письмо от узурпатора к бонапартистскому клубу в Париже. Изобличить его можно, задержав вышеупомянутого Эдмона Дантеса, который либо носит письмо к Парижу при себе, либо хранит его в доме своего отца. Если письмо не найдётся ни у отца, ни у сына, то его непременно обнаружат в каюте означенного Дантеса на борту „Фараона“».

— Как ужасно! — проговорила Мерседес, проводя рукою по лбу, влажному от испарины. — И это письмо...

— Я купил его за двести тысяч франков, сударыня, — сказал Монте Кристо, — но это сущий пустяк, ибо оно позволяет мне оправдаться перед вами.

— И следствием этого письма было...

— Вы прекрасно знаете, сударыня, — мой арест; но вы не знаете, как долго длился этот арест. Вы не знаете, что четырнадцать лет я провёл в четверти лье от вас, в темнице замка Иф. Вы не знаете, что каждый день из этих четырнадцати лет я повторял обет мести, данный мною в первый день; и однако же я не знал, что вы вышли замуж за Фернана, моего клеветника, и что мой отец умер с голоду!

— Возможно ли? — вскричала Мерседес, содрогаясь.

— Вот что я услышал, покинув свою темницу четырнадцать лет спустя после того, как вошёл в неё; и вот почему ради живой Мерседес и ради умершего отца я поклялся отомстить Фернану, и — я отомстил.

— И вы уверены, что несчастный Фернан совершил это?

— Я убеждён, сударыня, что он совершил то, о чём я вам сказал; притом это не намного гнуснее того, что француз по усыновлению перешёл к англичанам; что испанец по рождению сражался против испанцев; что наёмник Али предал и убил Али. По сравнению с подобными деяниями что значит письмо, которое вы только что прочли? Обман влюблённого, который женщина, вышедшая замуж за этого человека, безусловно, должна простить, но никак не тот возлюбленный, что должен был на ней жениться. И что же! Французы не отомстили изменнику, испанцы не расстреляли изменника, Али в своей гробнице оставил изменника безнаказанным; но я, преданный, принесённый в жертву, погребённый, восстал из своей могилы милостью Божьей, дабы покарать этого человека. Он посылает меня для этого, и вот я здесь.

Голова и руки бедной женщины поникли; ноги её подкосились, и она упала на колени.

— Простите, Эдмон, простите ради меня, всё ещё любящей вас!

Достоинство супруги укротило пыл возлюбленной и матери. Лоб её почти коснулся ковра, когда граф бросился вперёд и поднял её. Затем, сидя в кресле, она глядела на мужественное лицо Монте Кристо, на котором горе и ненависть всё ещё запечатлели грозное выражение.

— Не сокрушить это проклятое племя? — прошептал он. — Отказаться от своей цели в час её свершения? Немыслимо, сударыня, немыслимо!

— Эдмон, — сказала бедная мать, испробовавшая все средства, — когда я называю вас Эдмоном, отчего вы не называете меня Мерседес?

— Мерседес! — повторил Монте Кристо. — Мерседес! Что ж, да, вы правы; это имя всё ещё хранит своё очарование, и вот впервые за долгое время я произношу его так отчётливо. О, Мерседес, я произносил ваше имя со вздохом печали, со стоном скорби, в последнем усилии отчаяния; я произносил его, коченея от холода, скорчившись на соломе в моей темнице; я произносил его, изнывая от зноя, катаясь по каменному полу моей тюрьмы. Мерседес, я должен отомстить, ибо я страдал четырнадцать лет — четырнадцать лет я плакал, я проклинал; и вот я говорю вам, Мерседес: я должен отомстить.

Граф, страшась уступить мольбам той, которую он так пламенно любил, призвал на помощь своей ненависти память о своих страданиях.

— Так отомстите же, Эдмон, — вскричала бедная мать, — но пусть ваша месть падёт на виновных — на него, на меня, но только не на моего сына!

— В Священном Писании сказано, — молвил Монте Кристо, — что грехи отцов падут на детей до третьего и четвёртого колена. Раз сам Бог продиктовал эти слова своему пророку, отчего бы мне стремиться сделаться лучше Бога?

— Эдмон, — продолжала Мерседес, простирая руки к графу, — с тех пор как я впервые узнала вас, я боготворила ваше имя, чтила вашу память. Эдмон, друг мой, не принуждайте меня омрачить тот благородный и чистый образ, что неотступно отражается в зеркале моего сердца. Эдмон, если бы вы знали все молитвы, что я возносила к Богу за вас, пока думала, что вы живы, и с тех пор, как стала думать, что вас, должно быть, нет в живых! Да, мёртвый, увы! Я представляла себе ваше бездыханное тело, погребённое у подножия какой-нибудь мрачной башни или брошенное на дно ямы ненавистными тюремщиками, и я плакала! Что могла я сделать для вас, Эдмон, кроме как молиться и плакать? Послушайте: десять лет мне каждую ночь снился один и тот же сон. Мне рассказали, что вы пытались бежать; что вы заняли место другого узника; что вы проскользнули в саван мертвеца; что вас, живого, сбросили с вершины замка Иф и что крик, вырвавшийся у вас, когда вы разбились о скалы, впервые открыл вашим тюремщикам, что они — ваши убийцы. И вот, Эдмон, клянусь вам головою того сына, за которого молю вас о жалости, — Эдмон, десять лет я каждую ночь видела во всех подробностях эту страшную трагедию, и десять лет я каждую ночь слышала этот крик, что будил меня, дрожащую и похолодевшую. И я тоже, Эдмон, — о, поверьте мне, — виновная, как я была, — о да, я тоже страдала много!

— А знали ли вы, что значит, чтобы ваш отец умер с голоду в ваше отсутствие? — вскричал Монте Кристо, запуская руки в волосы. — Видели ли вы, как женщина, которую вы любили, отдаёт руку вашему сопернику, пока вы гибнете на дне темницы?

— Нет, — прервала его Мерседес, — но я видела, как тот, кого я любила, готов убить моего сына.

Мерседес произнесла эти слова с такой глубокой мукой, с таким выражением беспредельного отчаяния, что Монте Кристо не смог сдержать рыдания. Лев был усмирён; мститель был побеждён.

— Чего вы просите у меня? — сказал он. — Жизни вашего сына? Что ж, он будет жить!

Мерседес испустила крик, от которого на глазах Монте Кристо выступили слёзы; но слёзы эти исчезли почти мгновенно, ибо, без сомнения, Бог послал ангела собрать их — куда более драгоценны были они в его глазах, чем богатейшие жемчужины Гузерата и Офира.

— О, — сказала она, схватив руку графа и поднося её к губам, — о, благодарю вас, благодарю, Эдмон! Теперь вы именно таков, каким я вас грезила, — тот человек, которого я всегда любила. О, теперь я вправе сказать это!

— Тем лучше, — ответил Монте Кристо, — ибо этому бедному Эдмону недолго осталось быть любимым вами. Смерть готова вернуться в гробницу, призрак — удалиться во мрак.

— Что вы говорите, Эдмон?

— Я говорю, что раз вы велите мне, Мерседес, я должен умереть.

— Умереть? Но почему? Кто говорит о смерти? Откуда у вас эти мысли о смерти?

— Не полагаете же вы, что, будучи публично оскорблённым перед целым театром, в присутствии ваших друзей и друзей вашего сына, вызванным на поединок мальчишкой, который будет кичиться моим прощением, словно победой, — не полагаете же вы, что я могу хоть на миг пожелать жить. Более всего после вас, Мерседес, я любил самого себя, своё достоинство и ту силу, что возвышала меня над прочими людьми; эта сила была моею жизнью. Одним словом вы сокрушили её, и я умираю.

— Но поединок не состоится, Эдмон, раз вы прощаете?

— Он состоится, — произнёс Монте Кристо самым торжественным тоном, — но вместо крови вашего сына землю обагрит моя.

Мерседес вскрикнула и бросилась к Монте Кристо, но, внезапно остановившись, сказала:

— Эдмон, над нами есть Бог, раз вы живы и раз я вновь увидела вас; я уповаю на него всем сердцем. В ожидании его помощи я полагаюсь на ваше слово; вы сказали, что мой сын будет жить, не так ли?

— Да, сударыня, он будет жить, — сказал Монте Кристо, удивлённый тем, что без большего волнения Мерседес приняла ту героическую жертву, которую он приносил ради неё. Мерседес протянула графу руку.

— Эдмон, — сказала она, и глаза её увлажнились слезами, когда она глядела на того, к кому обращалась, — как благородно с вашей стороны, как велик поступок, который вы только что совершили, как возвышенно сжалиться над бедной женщиной, воззвавшей к вам, когда всё было против неё! Увы, я состарилась более от горя, чем от лет, и не могу теперь ни улыбкой, ни взглядом напомнить моему Эдмону ту Мерседес, которую он некогда столько часов проводил, созерцая. Ах, поверьте мне, Эдмон, как я вам сказала, я тоже много страдала; повторяю, печально прожить жизнь, не имея ни единой радости, которую можно было бы вспомнить, не сохранив ни единой надежды; но это доказывает, что ещё не всё кончено. Нет, не всё завершилось; я чувствую это по тому, что ещё осталось в моём сердце. О, повторяю, Эдмон: то, что вы сейчас сделали, прекрасно — это величественно, это возвышенно.

— Вы говорите так теперь, Мерседес? Что же сказали бы вы, если бы знали всю меру жертвы, которую я вам приношу? Вообразите, что Всевышний, сотворив мир и оплодотворив хаос, приостановил бы своё дело, чтобы избавить ангела от слёз, которые однажды пролились бы из её бессмертных очей над грехами смертных; вообразите, что, когда всё было готово и настал миг для Бога взглянуть на своё творение и увидеть, что оно хорошо, — вообразите, что он погасил бы солнце и вновь низверг бы мир в вечную ночь, — тогда — даже тогда, Мерседес, вы не могли бы вообразить, что я теряю, жертвуя своею жизнью в эту минуту.

Мерседес взглянула на графа так, что во взгляде её разом выразились и её изумление, и её восхищение, и её признательность. Монте Кристо прижал лоб к своим пылающим рукам, словно его мозг не мог более один нести бремя своих мыслей.

— Эдмон, — сказала Мерседес, — мне остаётся сказать вам лишь одно слово.

Граф горько улыбнулся.

— Эдмон, — продолжала она, — вы увидите, что, если лицо моё побледнело, если глаза мои потускнели, если красота моя увяла, если Мерседес, одним словом, чертами более не походит на прежнюю себя, — вы увидите, что сердце её осталось прежним. Прощайте же, Эдмон; мне более нечего просить у неба — я вновь увидела вас и нашла вас столь же благородным и столь же великим, каким вы были прежде. Прощайте, Эдмон, прощайте и благодарю вас.

Но граф не ответил. Мерседес отворила дверь кабинета и исчезла прежде, чем он очнулся от той мучительной и глубокой задумчивости, в которую погрузила его несвершённая месть.

Часы на Дворце инвалидов пробили час, когда карета, увозившая госпожу де Морсер, покатилась по мостовой Елисейских полей, и Монте Кристо поднял голову.

— Каким же глупцом я был, — сказал он, — что не вырвал себе сердце в тот день, когда решился отомстить!