第76章 共117章

Глава 76. Успехи Кавальканти-младшего

Тем временем господин Кавальканти-старший вернулся к своей службе — не в армии его величества императора Австрийского, а за игорным столом на водах Лукки, где числился среди самых усердных завсегдатаев. Он спустил до последнего гроша всё, что было ему отпущено на путешествие в награду за величавую и торжественную манеру, с какой он держал взятую на себя роль отца.

Господин Андреа при расставании унаследовал все бумаги, доказывавшие, что он и в самом деле имеет честь быть сыном маркиза Бартоломео и маркизы Оливы Корсинари. Теперь он был вполне запущен в парижский свет, столь охотно открывающий двери иностранцам и принимающий их не такими, каковы они на деле, а такими, какими они желают выглядеть. Да и чего, в сущности, требуют от молодого человека в Париже? Сносно изъясняться на здешнем языке, иметь приличную наружность, быть хорошим игроком и расплачиваться наличными. К иностранцу, разумеется, придираются меньше, чем к французу. Итак, за две недели Андреа занял вполне почётное положение. Его величали графом, за ним числили пятьдесят тысяч ливров годового дохода, а несметные богатства его отца, погребённые в каменоломнях Саравеццы, служили неистощимой темой для разговоров. Некий учёный муж, при котором последнее обстоятельство было упомянуто как непреложный факт, объявил, что видел означенные каменоломни собственными глазами, — и это придало немалый вес утверждениям, доселе несколько сомнительным, но теперь облёкшимся в одежды достоверности.

Таково было состояние парижского света в ту пору, к которой мы подводим наших читателей, когда Монте Кристо однажды вечером отправился с визитом к господину Данглару. Господина Данглара не оказалось дома, но графа попросили пройти к баронессе, и он принял приглашение. С самого обеда в Отейле и последовавших за ним событий госпожа Данглар не могла без нервной дрожи слышать, как докладывают о приезде Монте Кристо. Если он не появлялся, мучительное ощущение достигало предела; если же, напротив, он входил, его благородное лицо, блестящие глаза, любезность, учтивое внимание даже к самой госпоже Данглар вскоре рассеивали всякий след страха. Баронессе казалось невозможным, чтобы человек столь пленительно-приятного обхождения питал против неё дурные умыслы; к тому же самые испорченные умы подозревают зло лишь тогда, когда оно сулит какую-либо корысть, — бесцельное же зло претит всякому уму.

Когда Монте Кристо вошёл в будуар, куда мы уже однажды вводили наших читателей и где баронесса рассматривала рисунки, передаваемые ей дочерью после того, как та проглядывала их вместе с господином Кавальканти, его появление вскоре произвело обычное действие, и баронесса встретила графа улыбкой, хотя имя его, доложенное лакеем, слегка её смутило. Граф одним взглядом охватил всю сцену.

Баронесса полулежала на софе, Эжени сидела подле неё, а Кавальканти стоял. Кавальканти, одетый в чёрное, точно один из героев Гёте, в лакированных туфлях и белых ажурных шёлковых чулках, проводил белой и довольно красивой рукой по светлым волосам, выставляя тем самым напоказ сверкающий бриллиант, который тщеславный юноша, вопреки совету Монте Кристо, не смог удержаться и надел на мизинец. Движение это сопровождалось убийственными взглядами, обращёнными на мадемуазель Данглар, и вздохами, устремлёнными в ту же сторону.

Мадемуазель Данглар оставалась всё той же — холодной, прекрасной и насмешливой. Ни один из этих взглядов, ни один вздох не был ею упущен; но все они словно падали на щит Минервы, который, как утверждают иные философы, порой прикрывал грудь Сафо. Эжени холодно поклонилась графу и, воспользовавшись первой же минутой, когда беседа стала оживлённой, ускользнула в свой кабинет, откуда вскоре два весёлых и звонких голоса вместе с отдельными аккордами фортепьяно уверили Монте Кристо, что мадемуазель Данглар предпочла его обществу и обществу господина Кавальканти общество мадемуазель Луизы д'Армильи, своей учительницы пения.

Именно тогда, беседуя с госпожой Данглар и по видимости всецело поглощённый прелестью разговора, граф заметил тревожное волнение господина Андреа Кавальканти, его манеру прислушиваться к музыке у двери, переступить порог которой он не осмеливался, и всем видом выражать своё восхищение.

Вскоре вернулся банкир. Первый взгляд его, разумеется, обратился к Монте Кристо, но второй — к Андреа. Что до жены, он поклонился ей так, как иные мужья кланяются своим жёнам, — тем поклоном, которого холостякам не постичь до тех пор, пока не будет издан весьма обширный кодекс супружеской жизни.

— Разве дамы не пригласили вас к фортепьяно? — спросил Данглар у Андреа.

— Увы, нет, сударь, — отвечал Андреа со вздохом, ещё более выразительным, чем прежние. Данглар тотчас же подошёл к двери и распахнул её.

Обе девушки сидели рядом на одном стуле у фортепьяно, аккомпанируя себе — каждая одной рукой; к этой прихоти они себя приучили и исполняли её на диво. Мадемуазель д'Армильи, которую они теперь разглядели в открытую дверь, составляла вместе с Эжени одну из тех живых картин, до которых так охочи немцы. Она была недурна собой и восхитительно сложена — маленькая, почти эфемерная фигурка, с крупными локонами, ниспадавшими на несколько чересчур длинную шею, какие Перуджино порой придаёт своим Мадоннам, и с глазами, тусклыми от усталости. Говорили, что у неё слабая грудь и что она, подобно Антонии из «Кремонской скрипки», однажды умрёт во время пения.

Монте Кристо окинул это святилище одним быстрым и любопытным взглядом; он впервые видел мадемуазель д'Армильи, о которой был немало наслышан.

— Ну что же, — сказал банкир дочери, — стало быть, нас всех отсюда изгоняют?

Затем он ввёл молодого человека в кабинет, и то ли случайно, то ли с умыслом дверь притворилась за Андреа неплотно, так что с того места, где они сидели, ни граф, ни баронесса ничего не могли разглядеть; но, поскольку банкир проводил Андреа сам, госпожа Данглар как будто не обратила на это никакого внимания.

Вскоре граф услышал голос Андреа, певшего корсиканскую песню под аккомпанемент фортепьяно. Пока граф улыбался, слушая эту песню, за которой ему вместо Андреа мерещился Бенедетто, госпожа Данглар превозносила перед Монте Кристо твёрдость духа своего мужа, который в то самое утро потерял триста или четыреста тысяч франков на банкротстве в Милане. Похвала была вполне заслуженной, ибо, не услышь граф о том от баронессы или одним из тех способов, коими ему делалось известно всё на свете, лицо барона отнюдь не навело бы его на подобные подозрения.

«Гм, — подумал Монте Кристо, — он начинает скрывать свои убытки; ещё месяц назад он ими хвастал».

И вслух прибавил:

— О, сударыня, господин Данглар так искусен, что вскоре отыграет на бирже то, что теряет в других местах.

— Я вижу, вы разделяете общее заблуждение, — сказала госпожа Данглар.

— Какое же? — спросил Монте Кристо.

— Будто господин Данглар спекулирует, тогда как он этого никогда не делает.

— В самом деле, сударыня, я припоминаю, что господин Дебрэ говорил мне... кстати, куда он подевался? Я не видел его уже дня три или четыре.

— И я тоже, — сказала госпожа Данглар. — Но вы начали фразу, сударь, и не докончили.

— Какую?

— Господин Дебрэ говорил вам...

— Ах да; он говорил мне, что это вы приносите жертвы демону спекуляции.

— Когда-то я весьма этим увлекалась, но теперь уже не предаюсь этому.

— И напрасно, сударыня. Фортуна изменчива; и будь я женщиной и определи мне судьба стать женой банкира, то, как бы я ни доверял счастливой звезде моего супруга, всё же в спекуляции, как вам известно, кроется немалый риск. И вот я обеспечил бы себе состояние, независимое от него, хотя бы для этого пришлось вверить свои интересы рукам, ему неведомым. — Госпожа Данглар, несмотря на все усилия, залилась краской.

— Позвольте, — продолжал Монте Кристо, будто и не заметив её замешательства, — я слышал, что вчера удачно сыграли на неаполитанских бумагах.

— У меня их нет — и никогда не бывало; но, право же, мы слишком долго толкуем о деньгах, граф, мы точно два биржевых маклера; а слышали ли вы, как судьба преследует бедных Вильфоров?

— Что же случилось? — спросил граф, разыгрывая полнейшее неведение.

— Вы знаете, что маркиз де Сен-Меран скончался спустя несколько дней после того, как отправился в Париж, а маркиза — спустя несколько дней после приезда?

— Да, — ответил Монте Кристо, — я слышал об этом; но, как сказал Клавдий Гамлету: «Таков закон природы; их отцы умерли прежде них, и они оплакивали своих отцов; они умрут прежде своих детей, которые, в свой черёд, будут оплакивать их».

— Но это ещё не всё.

— Не всё?

— Нет; они собирались выдать замуж свою дочь...

— За господина Франца д'Эпине. Разве расстроилось?

— Вчера утром, как видно, Франц отказался от этой чести.

— В самом деле? И причина известна?

— Нет.

— Как удивительно! А как господин де Вильфор это переносит?

— Как обычно. Как истый философ.

В эту минуту Данглар вернулся один.

— Так что же, — сказала баронесса, — вы оставили господина Кавальканти наедине с вашей дочерью?

— А мадемуазель д'Армильи? — возразил банкир. — Её вы ни во что не ставите? — Затем, обернувшись к Монте Кристо, он прибавил: — Князь Кавальканти прелестный молодой человек, не так ли? Но точно ли он князь?

— За это я не поручусь, — сказал Монте Кристо. — Отца его мне представили как маркиза, стало быть, ему следует быть графом; но я не думаю, чтобы у него было много прав и на этот титул.

— Отчего же? — сказал банкир. — Если он князь, то напрасно не поддерживает своего звания; я не люблю, когда кто-либо отрекается от своего происхождения.

— О, да вы завзятый демократ, — сказал Монте Кристо, улыбаясь.

— Но подумайте, чему вы себя подвергаете, — сказала баронесса. — Если случайно явится господин де Морсер, он застанет господина Кавальканти в той комнате, куда он, жених Эжени, никогда не был допущен.

— Вы верно говорите — случайно, — отозвался банкир, — ибо он бывает у нас так редко, что и вправду лишь случай мог бы его привести.

— Но если он всё же явится и застанет этого молодого человека подле вашей дочери, он может быть недоволен.

— Он? Вы ошибаетесь. Господин Альбер не окажет нам чести ревновать; он недостаточно любит Эжени. Да мне и дела нет до его неудовольствия.

— И всё же, в нашем положении...

— Да, а знаете ли вы, каково наше положение? На балу у его матери он единожды танцевал с Эжени, а господин Кавальканти — трижды, и он этого даже не заметил.

Лакей доложил о виконте Альбере де Морсере. Баронесса поспешно поднялась и направилась было в кабинет, но Данглар остановил её.

— Оставьте, — сказал он.

Она взглянула на него с изумлением. Монте Кристо, казалось, вовсе не замечал происходящего. Вошёл Альбер, весьма красивый и в прекрасном расположении духа. Он учтиво поклонился баронессе, непринуждённо — Данглару и сердечно — Монте Кристо. Затем, обернувшись к баронессе, спросил:

— Смею ли осведомиться о здоровье мадемуазель Данглар?

— Она совершенно здорова, — быстро ответил Данглар. — Она за фортепьяно, с господином Кавальканти.

Альбер сохранил невозмутимый и безразличный вид; быть может, он и был раздосадован, но знал, что взгляд Монте Кристо устремлён на него.

— У господина Кавальканти прекрасный тенор, — сказал он, — а у мадемуазель Эжени великолепное сопрано, и к тому же она играет на фортепьяно, как Тальберг. Концерт, должно быть, восхитителен.

— Они удивительно подходят друг другу, — сказал Данглар. Альбер как будто не обратил внимания на это замечание, столь, однако, грубое, что госпожа Данглар покраснела.

— Я тоже, — сказал молодой человек, — музыкант — по крайней мере, так уверяли меня мои учителя; но странное дело, мой голос никогда не желал сочетаться ни с одним другим, а с сопрано менее, чем с прочими.

Данглар улыбнулся, словно желая сказать: «Это не имеет значения». Затем, надеясь, без сомнения, достигнуть своей цели, он произнёс:

— Князь и моя дочь были вчера у всех в восхищении. Вас не было среди гостей, господин де Морсер?

— Какой князь? — спросил Альбер.

— Князь Кавальканти, — сказал Данглар, упорно жалуя молодому человеку этот титул.

— Прошу прощения, — сказал Альбер, — я и не знал, что он князь. Так князь Кавальканти пел вчера с мадемуазель Эжени? Это, верно, было прелестно. Сожалею, что не слышал их. Но я не мог принять вашего приглашения, ибо обещал сопровождать матушку на немецкий концерт, устроенный баронессой де Шато-Рено.

За этим последовало довольно неловкое молчание.

— Смею ли и я, — сказал Морсер, — засвидетельствовать своё почтение мадемуазель Данглар?

— Погодите минуту, — сказал банкир, останавливая молодого человека, — слышите ли вы эту дивную каватину? Та, та, та, ти, та, ти, та, та; это прелестно, дайте им докончить — одно мгновение. Браво! Брависсимо! Брава! — Банкир восторженно рукоплескал.

— В самом деле, — сказал Альбер, — это восхитительно; невозможно понимать музыку своей родины лучше, чем понимает её князь Кавальканти. Вы ведь сказали — князь, не так ли? Впрочем, он без труда может им сделаться, если ещё не стал; в Италии это дело нередкое. Но вернёмся к нашим прелестным музыкантам — вам следовало бы доставить нам удовольствие, Данглар, не предупреждая их, что здесь посторонний. Попросите их спеть ещё одну песню; так отрадно слушать музыку издали, когда исполнителей не стесняет ничей взор.

Данглар был весьма раздосадован равнодушием молодого человека. Он отвёл Монте Кристо в сторону.

— Что вы скажете о нашем влюблённом? — спросил он.

— Он кажется холодным. Но ведь слово вами дано.

— Да, разумеется, я обещал отдать свою дочь человеку, который её любит, но не тому, кто её не любит. Взгляните на него: холоден, как мрамор, и горд, как его отец. Будь он богат, будь у него состояние Кавальканти, это ещё можно было бы простить. Клянусь честью, я не спрашивал мнения дочери; но если у неё есть вкус...

— О, — сказал Монте Кристо, — быть может, моя приязнь меня ослепляет, но уверяю вас, я считаю Морсера очаровательным молодым человеком, который сделает вашу дочь счастливой и рано или поздно достигнет известного положения, а положение его отца превосходно.

— Гм, — произнёс Данглар.

— Отчего же вы сомневаетесь?

— Прошлое… эта тьма над прошлым.

— Но она не бросает тени на сына.

— Совершенно верно.

— Так вот, прошу вас, не теряйте головы. Уже целый месяц вы носитесь с этим браком, и вы должны понимать, что он в какой-то мере ложится ответственностью на меня, ведь именно в моём доме вы познакомились с этим молодым Кавальканти, которого я, по сути, вовсе не знаю.

— Зато я его знаю.

— Вы наводили справки?

— Да разве в этом есть нужда? Разве наружность его не говорит за него? И к тому же он очень богат.

— В этом я не так уверен.

— Однако вы сами говорили, что у него есть деньги.

— Пятьдесят тысяч ливров — сущий пустяк.

— Он хорошо образован.

— Гм, — в свою очередь произнёс Монте Кристо.

— Он музыкант.

— Как и все итальянцы.

— Полноте, граф, вы несправедливы к этому молодому человеку.

— Что ж, признаюсь, мне досадно, зная о вашей близости с семейством Морсеров, видеть, как он становится им поперёк дороги. — Данглар расхохотался.

— Какой же вы пуританин! — сказал он. — Да это случается сплошь и рядом.

— Но нельзя же так разом всё разорвать; Морсеры рассчитывают на этот союз.

— В самом деле?

— Именно так.

— Ну так пусть объяснятся; вам следовало бы намекнуть отцу, ведь вы так дружны с этим семейством.

— Я? Откуда, чёрт возьми, вы это взяли?

— На их балу; это было довольно заметно. Разве графиня, гордая Мерседес, надменная каталанка, которая едва разомкнёт губы даже перед старейшими своими знакомыми, не взяла вас под руку, не увела в сад, в укромные аллеи, и не пробыла там с вами добрых полчаса?

— Ах, барон, барон, — вмешался Альбер, — вы совсем не слушаете; какое варварство для такого честолюбца, как вы!

— О, не тревожьтесь обо мне, господин Насмешник, — сказал Данглар; затем, обернувшись к Монте Кристо, прибавил:

— Но вы возьмётесь поговорить с отцом?

— Охотно, если вам угодно.

— Но пусть это будет сказано прямо и определённо. Если он хочет получить мою дочь, пусть назначит день, объявит свои условия; словом, либо мы поймём друг друга, либо поссоримся. Вы понимаете — никаких больше проволочек.

— Хорошо, сударь, я займусь этим делом.

— Не скажу, что жду его решения с удовольствием, но жду. Банкир, знаете ли, должен быть рабом своего слова. — И Данглар вздохнул точно так же, как полчаса назад вздыхал господин Кавальканти.

— Bravi! Bravo! Brava! — воскликнул Морсер, передразнивая банкира, когда пьеса подошла к концу. Данглар начал подозрительно поглядывать на Морсера, но тут кто-то подошёл и шепнул ему несколько слов.

— Я скоро вернусь, — сказал банкир Монте Кристо, — подождите меня. Быть может, у меня найдётся, что вам сказать. — И он вышел.

Баронесса воспользовалась отсутствием мужа, чтобы распахнуть дверь в кабинет дочери, и господин Андреа, сидевший за фортепиано подле мадемуазель Эжени, вскочил, точно чёртик из табакерки. Альбер с улыбкой поклонился мадемуазель Данглар, которая ничуть не выглядела смущённой и ответила на его поклон со своей обычной холодностью. Кавальканти был явно сконфужен; он поклонился Морсеру, и тот ответил ему самым дерзким взглядом, на какой был способен. Затем Альбер рассыпался в похвалах голосу мадемуазель Данглар и в сожалениях, что после услышанного им нынче не смог быть у них накануне вечером.

Кавальканти, оставшись в одиночестве, повернулся к Монте Кристо.

— Полно, — сказала госпожа Данглар, — оставим музыку и комплименты, пойдёмте пить чай.

— Идём, Луиза, — сказала мадемуазель Данглар своей подруге.

Они прошли в соседнюю гостиную, где был приготовлен чай. Едва они принялись, на английский манер, оставлять ложечки в чашках, как дверь снова отворилась и вошёл Данглар, заметно взволнованный. Монте Кристо особенно приметил это и взглядом попросил у банкира объяснений.

— Я только что получил письмо с нарочным из Греции, — сказал Данглар.

— Ах вот как, — сказал граф, — так вот отчего вы сбежали от нас.

— Да.

— Как поживает король Оттон? — спросил Альбер самым игривым тоном.

Данглар бросил на него ещё один подозрительный взгляд, ничего не ответив, а Монте Кристо отвернулся, чтобы скрыть выражение жалости, мелькнувшее на его лице, но тотчас исчезнувшее.

— Мы ведь уедем вместе, не так ли? — сказал Альбер графу.

— Как вам будет угодно, — ответил тот.

Альбер не мог взять в толк, что означал взгляд банкира, и, повернувшись к Монте Кристо, который отлично это понимал, сказал:

— Вы видели, как он на меня посмотрел?

— Да, — сказал граф, — но неужели вы усмотрели в его взгляде что-то особенное?

— Ещё бы; и что он хочет сказать своими вестями из Греции?

— Откуда же мне знать?

— Оттого, что я полагаю, у вас есть корреспонденты в той стране.

Монте Кристо многозначительно улыбнулся.

— Тише, — сказал Альбер, — вот он идёт. Я пойду похвалю камею мадемуазель Данглар, покуда отец будет говорить с вами.

— Уж если хвалить, так хотя бы её голос, — сказал Монте Кристо.

— Нет, это сделал бы всякий.

— Дорогой виконт, вы несносно дерзки.

Альбер, улыбаясь, направился к Эжени.

Тем временем Данглар, наклонившись к уху Монте Кристо, произнёс:

— Ваш совет был превосходен; с именами Фернана и Янины связана целая история.

— В самом деле? — сказал Монте Кристо.

— Да, я расскажу вам всё; но уведите молодого человека; мне невыносимо его присутствие.

— Он уходит вместе со мной. Прислать к вам отца?

— Тотчас же.

— Прекрасно. — Граф сделал знак Альберу, они поклонились дамам и откланялись: Альбер — совершенно равнодушный к презрению мадемуазель Данглар, Монте Кристо — вновь повторяя госпоже Данглар свой совет о том, сколь благоразумно должна жена банкира заботиться о будущем.

Господин Кавальканти остался хозяином положения.