第75章 共117章

Глава 75. Подписанное показание

Нуартье, одетый в чёрное, уже поджидал их, устроившись в своём кресле. Когда все трое, кого он ждал, вошли, он посмотрел на дверь, которую слуга тотчас же затворил.

— Слушай, — шепнул Вильфор Валентине, не умевшей скрыть свою радость, — если господин Нуартье пожелает сообщить что-либо, способное расстроить твой брак, я запрещаю тебе его понимать.

Валентина покраснела, но не ответила. Вильфор подошёл к Нуартье.

— Вот господин Франц д'Эпине, — сказал он, — вы желали его видеть. Все мы желали этой встречи и надеюсь, она убедит вас, сколь необоснованны ваши возражения против брака Валентины.

Нуартье ответил лишь взглядом, от которого у Вильфора кровь застыла в жилах. Он сделал знак Валентине приблизиться. Мгновение спустя, привыкшая беседовать с дедом, она поняла, что он просит ключ. Затем его взгляд остановился на ящике небольшого столика, стоявшего между окнами. Она выдвинула ящик, нашла ключ и, поняв, что именно этого он хотел, снова стала следить за его глазами, обратившимися к старинному секретеру, который много лет стоял в небрежении и, как полагали, не содержал ничего, кроме ненужных бумаг.

— Открыть секретер? — спросила Валентина.

— Да, — сказал старик.

— И ящики?

— Да.

— Те, что по бокам?

— Нет.

— Средний?

— Да.

Валентина открыла его и вынула связку бумаг.

— Это то, что вы хотите? — спросила она.

— Нет.

Она вынимала одну бумагу за другой, пока ящик не опустел.

— Но здесь больше ничего нет, — сказала она.

Взгляд Нуартье был устремлён на словарь.

— Да, я понимаю, дедушка, — сказала девушка.

Она стала указывать на каждую букву алфавита. На букве «с» старик остановил её. Она перебирала слова и нашла слово «секрет».

— А! Здесь есть потайная пружина? — сказала Валентина.

— Да, — сказал Нуартье.

— А кто о ней знает?

Нуартье посмотрел на дверь, за которую вышел слуга.

— Барруа? — спросила она.

— Да.

— Позвать его?

— Да.

Валентина подошла к двери и позвала Барруа. От нетерпения, охватившего Вильфора во время этой сцены, на лбу у него выступил пот, а Франц был совершенно ошеломлён. Старый слуга вошёл.

— Барруа, — сказала Валентина, — дедушка велел мне открыть тот ящик в секретере, но в нём есть потайная пружина, которую вы знаете, — не откроете ли вы его?

Барруа взглянул на старика.

— Повинуйся, — сказал умный взгляд Нуартье.

Барруа нажал на пружину, двойное дно отодвинулось, и они увидели связку бумаг, перевязанную чёрной тесьмой.

— Это то, что вы хотите? — сказал Барруа.

— Да.

— Отдать эти бумаги господину де Вильфору?

— Нет.

— Мадемуазель Валентине?

— Нет.

— Господину Францу д'Эпине?

— Да.

Франц, изумлённый, шагнул вперёд.

— Мне, сударь? — сказал он.

— Да.

Франц взял бумаги у Барруа и, бросив взгляд на обёртку, прочёл:

— «Передать после моей смерти генералу Дюрану, который завещает этот пакет своему сыну, наказав хранить его как содержащий важный документ».

— Итак, сударь, — спросил Франц, — что вы желаете, чтобы я сделал с этой бумагой?

— Хранить её запечатанной, как она есть, несомненно, — сказал королевский прокурор.

— Нет, — с живостью возразил Нуартье.

— Вы желаете, чтобы он прочёл её? — сказала Валентина.

— Да, — ответил старик.

— Вы понимаете, барон, дедушка желает, чтобы вы прочли эту бумагу, — сказала Валентина.

— Тогда сядем, — нетерпеливо сказал Вильфор, — ибо это займёт некоторое время.

— Сядьте, — сказал старик.

Вильфор взял стул, но Валентина осталась стоять подле деда, а Франц — перед ним, держа в руке таинственную бумагу.

— Читайте, — сказал старик.

Франц развязал тесьму, и среди глубочайшего молчания прочёл:

— «Выписка из протокола заседания Бонапартистского клуба на улице Сен-Жак, состоявшегося 5 февраля 1815 года».

Франц остановился.

— Пятого февраля 1815 года! — сказал он. — Это день, когда был убит мой отец.

Валентина и Вильфор молчали; лишь глаза старика, казалось, ясно говорили: «Продолжайте».

— Но ведь именно после того, как отец покинул этот клуб, — сказал он, — он исчез.

Взгляд Нуартье продолжал говорить: «Читайте». Он возобновил чтение:

— «Нижеподписавшиеся, Луи-Жак Борепер, подполковник артиллерии, Этьен Дюшампи, бригадный генерал, и Клод Лешарпаль, смотритель вод и лесов, заявляют, что 4 февраля с острова Эльба прибыло письмо, рекомендующее благосклонности и доверию Бонапартистского клуба генерала Флавьена де Кенеля, который, служив императору с 1804 по 1814 год, считался преданным интересам наполеоновской династии, невзирая на титул барона, только что дарованный ему Людовиком XVIII вместе с поместьем Эпине.

«Вследствие сего генералу де Кенелю была направлена записка с просьбой присутствовать на заседании следующего дня, 5-го числа. В записке не указывались ни улица, ни номер дома, где должно было состояться заседание; она не имела подписи, но извещала генерала, что за ним заедут, если он будет готов к девяти часам. Заседания всегда длились с этого часа до полуночи. В девять часов явился председатель клуба; генерал был готов, председатель уведомил его, что одним из условий его приёма является то, чтобы он навеки остался в неведении относительно места собрания и позволил завязать себе глаза, поклявшись, что не станет пытаться снять повязку. Генерал де Кенель принял условие и дал слово чести, что не будет стараться узнать, каким путём они поедут. Карета генерала была готова, но председатель сказал ему, что воспользоваться ею невозможно, ибо бесполезно завязывать глаза господину, если кучер знает, по каким улицам едет. „Что же тогда делать?“ — спросил генерал. — „У меня здесь своя карета“, — сказал председатель.

„Значит, вы настолько доверяете своему слуге, что готовы доверить ему тайну, которую не позволяете узнать мне?“

„Наш кучер — член клуба, — сказал председатель, — нас повезёт государственный советник“.

„Тогда нам грозит другая опасность, — сказал генерал, смеясь, — опрокинуться“. Мы приводим эту шутку, дабы доказать, что генерала ничуть не принуждали к присутствию на заседании и что он явился по доброй воле. Когда они сели в карету, председатель напомнил генералу об его обещании позволить завязать себе глаза, чему тот не оказал сопротивления. По дороге председателю показалось, что генерал делает попытку сдвинуть повязку, и он напомнил ему о клятве. „И вправду“, — сказал генерал. Карета остановилась у переулка, выходящего с улицы Сен-Жак. Генерал сошёл, опираясь на руку председателя, о сане которого не подозревал, считая его просто членом клуба; они прошли переулком, поднялись по лестнице и вошли в залу собрания.

«Прения уже начались. Члены, извещённые о том представлении, которое должно было состояться в тот вечер, все явились. Когда посреди залы генералу предложили снять повязку, он тотчас же сделал это и был удивлён, увидев столько знакомых лиц в обществе, о существовании которого до тех пор не подозревал. Его расспросили о его убеждениях, но он ограничился ответом, что письма с острова Эльба должны были уже осведомить их...»

Франц прервал себя, сказав:

— Мой отец был роялистом; им незачем было спрашивать о его убеждениях, они были хорошо известны.

— Вот отсюда, — сказал Вильфор, — и проистекала моя привязанность к вашему отцу, дорогой господин Франц. Общие взгляды — готовые узы, связующие людей.

— Читайте дальше, — сказал старик.

Франц продолжал:

— «Тогда председатель постарался заставить его высказаться яснее, но господин де Кенель ответил, что желает прежде узнать, чего от него хотят. Тут ему сообщили содержание письма с острова Эльба, в котором его рекомендовали клубу как человека, способного послужить интересам их партии. Один абзац говорил о возвращении Бонапарта и обещал новое письмо с дальнейшими подробностями по прибытии „Фараона“, принадлежащего марсельскому судовладельцу Моррелю, капитан которого был всецело предан императору. Всё это время генерал, на которого думали положиться, как на брата, явно выказывал признаки недовольства и отвращения. Когда чтение окончилось, он остался безмолвным, нахмурив брови.

„Итак, — спросил председатель, — что вы скажете об этом письме, генерал?“

„Я скажу, что слишком недавно объявил себя за Людовика XVIII, чтобы нарушать свою клятву ради бывшего императора“. Ответ этот был слишком ясен, чтобы допустить какое-либо заблуждение относительно его убеждений. „Генерал, — сказал председатель, — мы не признаём ни короля Людовика XVIII, ни бывшего императора, но лишь его величество императора и короля, изгнанного из Франции, его королевства, насилием и изменой“.

„Простите, господа, — сказал генерал, — вы можете не признавать Людовика XVIII, но я признаю его, ибо он сделал меня бароном и маршалом, и я никогда не забуду, что этими двумя титулами обязан его счастливому возвращению во Францию“.

„Сударь, — сказал председатель, вставая с важностью, — будьте осторожны в словах; ваши слова ясно показывают нам, что на острове Эльба заблуждаются на ваш счёт и ввели в заблуждение нас! Вам сделали это сообщение вследствие доверия, оказанного вам и делающего вам честь. Теперь мы обнаруживаем свою ошибку: титул и повышение привязывают вас к правительству, которое мы желаем низвергнуть. Мы не станем принуждать вас помогать нам; мы никого не вербуем против его совести, но мы заставим вас поступить благородно, даже если вы к тому не расположены“.

„Вы называете благородным поступком то, что я, зная о вашем заговоре, не донесу на вас; я же назвал бы это стать вашим сообщником. Как видите, я откровеннее вас“.»

— Ах, отец мой! — сказал Франц, прервав себя. — Теперь я понимаю, почему они убили его.

Валентина не могла удержаться, чтобы не бросить взгляд на молодого человека, чей сыновний порыв отрадно было видеть. Вильфор расхаживал взад и вперёд позади них. Нуартье следил за выражением лица каждого, сохраняя своё исполненное достоинства и повелительности положение. Франц вернулся к рукописи и продолжал:

— «„Сударь, — сказал председатель, — вас пригласили присоединиться к этому собранию, вас сюда не принуждали; вам предложили прийти с завязанными глазами — вы согласились. Исполняя эту двойную просьбу, вы прекрасно знали, что мы не желаем упрочить трон Людовика XVIII, иначе мы не приняли бы столько предосторожностей, чтобы избежать бдительности полиции. Было бы слишком большой уступкой позволить вам надеть маску, дабы помочь вам раскрыть нашу тайну, а затем снять её, чтобы вы могли погубить тех, кто вам доверился. Нет, нет, вы должны прежде сказать, объявляете ли вы себя за однодневного короля, ныне царствующего, или за его величество императора“.

„Я роялист, — ответил генерал, — я принёс присягу на верность Людовику XVIII и останусь ей верен“. За этими словами последовал всеобщий ропот, и было очевидно, что несколько членов обсуждали, не следует ли заставить генерала раскаяться в его безрассудстве.

«Председатель снова встал и, водворив тишину, сказал: „Сударь, вы человек слишком серьёзный и слишком рассудительный, чтобы не понимать последствий нашего теперешнего положения, и ваша откровенность уже продиктовала нам условия, которые нам остаётся вам предложить“. Генерал, положив руку на шпагу, воскликнул: „Если вы говорите о чести, то не начинайте с отрицания её законов и не навязывайте ничего насилием“.

„А вам, сударь, — продолжал председатель со спокойствием, ещё более страшным, чем гнев генерала, — я советую не касаться вашей шпаги“. Генерал огляделся вокруг с лёгкой тревогой; однако он не уступил, но, собрав всё своё мужество, сказал: „Я не стану клясться“.

„Тогда вы должны умереть“, — спокойно ответил председатель. Господин д'Эпине сильно побледнел; он вторично оглядел собравшихся, несколько членов клуба перешёптывались и доставали оружие из-под плащей. „Генерал, — сказал председатель, — не тревожьтесь; вы среди людей чести, которые испробуют все средства, чтобы убедить вас, прежде чем прибегнуть к крайности, но, как вы сами сказали, вы среди заговорщиков, вы владеете нашей тайной, и вы должны вернуть её нам“. За этими словами последовало многозначительное молчание, и так как генерал не отвечал, председатель сказал привратнику: „Заприте двери“.

«То же мёртвое молчание сменило эти слова. Тогда генерал выступил вперёд и, сделав отчаянное усилие овладеть своими чувствами, сказал: „У меня есть сын, и я обязан подумать о нём, оказавшись среди убийц“.

„Генерал, — сказал глава собрания, — один человек может оскорбить пятьдесят — это привилегия слабости. Но он поступает дурно, пользуясь своей привилегией. Последуйте моему совету, поклянитесь и не оскорбляйте“. Генерал, снова смущённый превосходством главы, поколебался мгновение; затем, приблизившись к столу председателя, сказал: „Какова форма?“

„Вот она: «Клянусь честью не открывать никому того, что я видел и слышал 5 февраля 1815 года между девятью и десятью часами вечера; и признаю себя повинным смерти, буде когда-либо нарушу эту клятву»“. Генерала, казалось, охватила нервная дрожь, мешавшая ему несколько мгновений отвечать; затем, преодолев своё явное отвращение, он произнёс требуемую клятву, но столь тихо, что она была едва слышна большинству членов, которые настояли, чтобы он повторил её ясно и отчётливо, что он и сделал.

— „Теперь я волен удалиться?“ — спросил генерал. Председатель поднялся, назначил трёх членов сопровождать его и, снова завязав генералу глаза, сел с ним в карету. Одним из этих троих был кучер, который привёз их сюда. Остальные члены молча разошлись. „Куда вы желаете, чтобы вас отвезли?“ — спросил председатель. — „Куда угодно, лишь бы прочь от вашего присутствия“, — ответил г-н д'Эпине. „Берегитесь, сударь, — возразил председатель, — вы более не в собрании и имеете дело лишь с отдельными людьми; не оскорбляйте их, если не желаете отвечать за это“. Но, не слушая его, г-н д'Эпине продолжал: — „Вы столь же храбры в вашей карете, как и в вашем собрании, ибо вас по-прежнему четверо против одного“. Председатель остановил карету. Они находились в той части набережной Орм, где ступени сходят к реке. „Отчего вы остановились здесь?“ — спросил д'Эпине.

— „Оттого, сударь, — сказал председатель, — что вы оскорбили человека, и человек этот не сделает ни шагу далее, не потребовав достойного удовлетворения“.

— „Ещё один способ убийства?“ — сказал генерал, пожав плечами.

— „Не шумите, сударь, если не хотите, чтобы я счёл вас одним из тех людей, кого вы только что называли трусами, прикрывающими своею слабостью, точно щитом. Вы один — один вам и ответит; при вас шпага, у меня есть клинок в трости; у вас нет секунданта — один из этих господ послужит вам им. Теперь, если вам угодно, снимите повязку“. Генерал сорвал платок с глаз. „Наконец-то, — сказал он, — я узнаю, с кем имею дело“. Дверцу отворили, и четверо мужчин сошли на землю.“»

Франц снова прервал чтение и отёр холодные капли со лба; было нечто ужасающее в том, как сын, трепещущий и бледный, читал вслух эти подробности гибели отца, дотоле остававшейся тайной. Валентина сложила руки словно в молитве. Нуартье глядел на Вильфора с выражением почти возвышенного презрения и гордости.

Франц продолжал:

«„Было, как мы уже сказали, пятое февраля. Три дня кряду ртуть держалась на пять-шесть градусов ниже нуля, и ступени были покрыты льдом. Генерал был тучен и высок, и председатель уступил ему сторону перил, чтобы помочь спуститься. Двое свидетелей следовали за ними. Ночь была тёмная. Земля от ступеней до реки была покрыта снегом и инеем, вода в реке казалась чёрной и глубокой. Один из секундантов сходил за фонарём на угольную баржу, стоявшую поблизости, и при его свете осмотрели оружие. Шпага председателя, которая, как он и говорил, была попросту клинком, скрытым в трости, оказалась на пять дюймов короче генеральской и не имела эфеса. Генерал предложил бросить жребий на шпаги, но председатель сказал, что вызов был брошен им и что, бросая его, он полагал, будто каждый воспользуется своим собственным оружием. Свидетели пытались настаивать, но председатель велел им замолчать. Фонарь поставили на землю, оба противника заняли свои места, и поединок начался. При свете обе шпаги казались вспышками молний; что же до самих людей, их едва можно было различить — так велика была тьма.

Генерал д'Эпине слыл одним из лучших фехтовальщиков в армии, но в самом начале его теснили столь плотно, что он промахнулся и упал. Свидетели сочли его убитым, но противник, знавший, что не задел его, протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Это обстоятельство не успокоило, а лишь разъярило генерала, и он бросился на противника. Однако тот не позволил пробить свою защиту. Он принял его на шпагу, и трижды генерал отступал, чувствуя, что сошёлся слишком близко, и снова кидался в бой. На третий раз он опять упал. Подумали, что он поскользнулся, как и вначале, и свидетели, видя, что он не шевелится, приблизились и попытались поднять его, но тот, кто обхватил его рукою, ощутил, что тело смочено кровью. Генерал, почти лишившийся чувств, очнулся. „А, — сказал он, — они прислали какого-то учителя фехтования драться со мною“. Председатель, ничего не отвечая, приблизился к свидетелю, державшему фонарь, и, приподняв рукав, показал ему две раны, полученные им в руку; затем, распахнув сюртук и расстегнув жилет, обнажил свой бок, пронзённый третьей раной. И при всём том он не проронил даже вздоха. Генерал д'Эпине скончался пять минут спустя.“»

Эти последние слова Франц прочёл голосом столь сдавленным, что они были едва слышны, и затем остановился, проведя рукою по глазам, будто желая развеять застилавшую их пелену; но после минутного молчания продолжил:

«„Председатель поднялся по ступеням, вложив свою шпагу обратно в трость; кровавый след на снегу отмечал его путь. Едва достиг он вершины, как услыхал тяжёлый всплеск воды — то было тело генерала, которое свидетели только что бросили в реку, удостоверившись в его смерти. Итак, генерал пал в честном поединке, а не из засады, как о том могли бы сообщить. В доказательство сего мы подписали эту бумагу, дабы установить истинность фактов, на случай, если наступит время, когда кого-либо из участников этой ужасной сцены обвинят в предумышленном убийстве или в нарушении законов чести.

Подписано: Борепер, Дюшампи и Лешарпаль.“»

Когда Франц окончил чтение этого рассказа, столь страшного для сына; когда Валентина, бледная от волнения, отёрла слезу; когда Вильфор, дрожащий и забившийся в угол, попытался укротить бурю, бросая умоляющие взгляды на неумолимого старика, —

— Сударь, — сказал д'Эпине, обращаясь к Нуартье, — коль скоро вам столь хорошо известны все эти подробности, засвидетельствованные честными подписями, — коль скоро вы, по-видимому, принимаете во мне некоторое участие, хотя и выказывали его доселе лишь тем, что причиняли мне горе, — не откажите мне в одном последнем удовлетворении: назовите мне имя председателя клуба, дабы я знал по крайней мере, кто убил моего отца.

Вильфор машинально нащупал ручку двери; Валентина, раньше всех угадавшая ответ деда и не раз видевшая два шрама на его правой руке, отступила на несколько шагов.

— Мадемуазель, — сказал Франц, обращаясь к Валентине, — соедините ваши усилия с моими, чтобы узнать имя человека, сделавшего меня сиротою в два года от роду. — Валентина оставалась немой и неподвижной.

— Полноте, сударь, — сказал Вильфор, — не длите этой ужасной сцены. Имена были нарочно сокрыты; мой отец сам не знает, кто был этот председатель, а если и знает, то не может вам сказать; собственных имён нет в словаре.

— О, горе! — вскричал Франц. — Единственной надеждой, которая поддерживала меня и дала мне силы дочитать до конца, была надежда узнать хотя бы имя того, кто убил моего отца! Сударь, сударь! — воскликнул он, оборачиваясь к Нуартье. — Сделайте, что можете, — дайте мне понять хоть каким-нибудь образом!

— Да, — ответил Нуартье.

— О, мадемуазель, мадемуазель! — вскричал Франц. — Ваш дед говорит, что может указать этого человека. Помогите мне, — окажите мне вашу помощь!

Нуартье взглянул на словарь. Франц взял его дрожащими от волнения руками и стал произносить буквы алфавита одну за другой, пока не дошёл до «М». На этой букве старик подал знак «да».

— «М», — повторил Франц. Палец молодого человека заскользил по словам, но на каждом Нуартье отвечал отрицательным знаком. Валентина спрятала лицо в ладонях. Наконец Франц дошёл до слова «Я САМ».

— Да!

— Вы! — вскричал Франц, у которого волосы встали дыбом. — Вы, господин Нуартье, — вы убили моего отца?

— Да! — ответил Нуартье, устремив на молодого человека величавый взгляд. Франц без сил рухнул на стул; Вильфор отворил дверь и бросился прочь, ибо ему пришла мысль задушить последние крохи жизни, ещё теплившиеся в сердце этого страшного старика.