第64章 共117章

Глава 64. Нищий

Вечер шёл к концу; госпожа де Вильфор изъявила желание вернуться в Париж, чего не осмелилась сделать госпожа Данглар, несмотря на владевшее ею беспокойство. Уступая просьбе жены, господин де Вильфор первым подал знак к отъезду. Он предложил госпоже Данглар место в своём ландо, дабы она была на попечении его супруги. Что же до господина Данглара, то, поглощённый занимательной беседой с господином Кавальканти, он не обращал ни малейшего внимания на всё, что происходило вокруг. Пока Монте Кристо просил у госпожи де Вильфор её флакон с солью, он заметил, как Вильфор приблизился к госпоже Данглар, и вскоре угадал всё, что произошло между ними, хотя слова были произнесены так тихо, что их едва расслышала сама госпожа Данглар. Не противясь их уговору, он позволил Моррелю, Шато-Рено и Дебрэ уехать верхом, а дамам — в карете господина де Вильфора. Данглар, всё более очарованный майором Кавальканти, предложил ему место в своей карете. Андреа Кавальканти нашёл свой тильбюри дожидающимся у дверей; грум, во всех отношениях карикатура на английскую моду, стоял на цыпочках, удерживая крупного серого в яблоках коня.

За обедом Андреа говорил очень мало; он был смышлёный малый и боялся сболтнуть какую-нибудь глупость перед столь важными особами, среди которых, с расширенными от изумления глазами, он видел королевского прокурора. Затем им завладел Данглар, который, окинув беглым взглядом чопорного старого майора и его скромного сына и приняв во внимание гостеприимство графа, заключил, что находится в обществе некоего набоба, приехавшего в Париж завершить светское образование своего наследника. С неизъяснимым восторгом он созерцал огромный бриллиант, сверкавший на мизинце майора, ибо майор, как человек предусмотрительный, на случай какой-нибудь беды со своими банковскими билетами немедля обратил их в надёжное достояние. Затем, после обеда, под предлогом дел, он выведывал у отца и сына об их образе жизни; а отец и сын, заранее осведомлённые, что именно через Данглара один должен получать свои сорок восемь тысяч франков, а другой — пятьдесят тысяч ливров в год, были столь преисполнены любезности, что готовы были пожать руки даже слугам банкира — до того их благодарность нуждалась в предмете, на который она могла бы излиться.

Одно обстоятельство более всего прочего усилило уважение — нет, почти благоговение — Данглара к Кавальканти. Тот, верный правилу Горация nil admirari, удовольствовался тем, что выказал свою осведомлённость, объявив, в каком озере ловятся лучшие миноги. Затем он съел несколько штук, не проронив более ни слова; и Данглар из этого заключил, что подобные лакомства обычны на столе прославленного потомка Кавальканти, который, скорее всего, в Лукке питался форелью, доставляемой из Швейцарии, и омарами, присылаемыми из Англии, тем же способом, каким граф добывал миног из озера Фузаро и стерлядь с Волги. А потому с большой учтивостью выслушал он, как Кавальканти произнёс следующие слова:

— Завтра, сударь, я буду иметь честь явиться к вам по делу.

— А я, сударь, — сказал Данглар, — буду счастлив вас принять.

После чего он предложил отвезти Кавальканти в своей карете в гостиницу «Дё Пренс», если только это не лишит его общества сына. На это Кавальканти ответил, что вот уже некоторое время сын живёт независимо от него, что у него собственные лошади и экипажи и что, приехав порознь, им нетрудно будет и разъехаться. Итак, майор уселся рядом с Дангларом, который всё более и более пленялся тем духом порядка и бережливости, что правил этим человеком, а между тем, будучи в состоянии выдавать сыну шестьдесят тысяч франков в год, тот, надо полагать, обладал состоянием в пятьсот или шестьсот тысяч ливров.

Что до Андреа, то он, желая порисоваться, принялся бранить своего грума за то, что тот, вместо того чтобы подать тильбюри к крыльцу дома, подогнал его к наружным воротам, вынудив хозяина пройти лишних тридцать шагов. Грум выслушал его смиренно, взял удила нетерпеливого животного левой рукой, а правой протянул поводья Андреа, который, приняв их, легко поставил лакированный сапог на подножку.

В это мгновение чья-то рука коснулась его плеча. Молодой человек обернулся, полагая, что Данглар или Монте Кристо забыли сказать ему что-то и вернулись как раз в ту минуту, когда он собирался ехать. Но вместо кого-либо из них он не увидел ничего, кроме незнакомого лица, загорелого и обрамлённого бородой, с глазами, блестящими, как карбункулы, и с усмешкой на губах, открывавшей ряд ровных белых зубов, острых и хищных, как у волка или шакала. Красный платок обвивал его седую голову; изодранные и грязные лохмотья прикрывали его крупные костлявые члены, которые, казалось, готовы были загреметь при ходьбе, точно кости скелета; а рука, коей он опирался о плечо молодого человека и которую Андреа увидел первой, представлялась исполинских размеров.

Узнал ли молодой человек это лицо при свете фонаря своего тильбюри или же был просто поражён отвратительной наружностью незнакомца, обратившегося к нему? Того мы сказать не можем; но лишь передадим тот факт, что он вздрогнул и внезапно отступил назад.

— Что вам от меня надобно? — спросил он.

— Простите, друг мой, если я вас потревожил, — сказал человек в красном платке, — но мне нужно с вами поговорить.

— Вы не имеете права попрошайничать по ночам, — сказал грум, силясь избавить хозяина от докучливого пришельца.

— Я не попрошайничаю, любезный, — сказал незнакомец слуге с таким насмешливым выражением глаз и такой пугающей усмешкой, что тот отступил, — я лишь желаю сказать пару слов твоему хозяину, который недели две тому назад поручил мне одно дело.

— Ну, — сказал Андреа с достаточным самообладанием, чтобы слуга не заметил его волнения, — что тебе нужно? Говори скорее, приятель.

Человек произнёс вполголоса:

— Я хочу... я хочу, чтобы ты избавил меня от пешей прогулки обратно в Париж. Я очень устал, и, так как я пообедал не столь славно, как ты, я едва держусь на ногах.

Молодой человек содрогнулся при этой странной фамильярности.

— Скажи мне, — произнёс он, — скажи, чего ты хочешь?

— Ну что ж, я хочу, чтобы ты подвёз меня в своём прекрасном экипаже и доставил обратно.

Андреа побледнел, но ничего не сказал.

— Да, — сказал человек, засунув руки в карманы и нагло глядя на юношу, — этакая уж мне блажь взбрела в голову; понимаешь, господин Бенедетто?

При этом имени молодой человек, без сомнения, призадумался, ибо он подошёл к своему груму и сказал:

— Этот человек прав; я и в самом деле поручил ему одно дело, о результате которого он должен мне доложить; ступай пешком до заставы, там возьмёшь фиакр, чтобы не запоздать.

Удивлённый грум удалился.

— Дай мне хотя бы добраться до укромного места, — сказал Андреа.

— О, что до этого, я отвезу тебя в превосходное местечко, — сказал человек в платке; и, взяв коня под уздцы, он повёл тильбюри туда, где заведомо никто не мог бы стать свидетелем чести, которую оказывал ему Андреа.

— Не думай, будто мне охота покрасоваться, разъезжая в твоём прекрасном экипаже, — сказал он. — О нет, я лишь оттого, что устал, а ещё оттого, что у меня есть до тебя небольшое дельце.

— Ну, садись, — сказал молодой человек. Жаль, что сцена эта разыгралась не при свете дня, ибо любопытно было бы видеть, как этот негодяй грузно повалился на подушку рядом с молодым и изящным правителем тильбюри. Андреа проехал мимо последнего дома в селении, не сказав ни слова своему спутнику, который самодовольно улыбался, словно был весьма доволен тем, что едет в столь удобном экипаже. Выехав из Отейля, Андреа огляделся, дабы удостовериться, что его не могут ни увидеть, ни услышать, и тогда, остановив коня и скрестив руки перед незнакомцем, спросил:

— А теперь скажи мне, зачем ты явился нарушать мой покой?

— Позволь мне спросить, зачем ты меня обманул?

— Как это я тебя обманул?

— «Как», спрашиваешь? Когда мы расстались у моста через Вар, ты сказал мне, что собираешься странствовать по Пьемонту и Тоскане; но вместо этого ты приезжаешь в Париж.

— Чем же это тебе досадно?

— Ничем; напротив, думаю, что это мне на руку.

— Так, — сказал Андреа, — стало быть, ты рассчитываешь поживиться за мой счёт?

— Каких красивых слов он набрался!

— Предупреждаю тебя, господин Кадрусс, что ты ошибаешься.

— Ну, ну, не сердись, мальчик мой; ты ведь и сам хорошо знаешь, каково это — быть в беде; а несчастья делают нас завистливыми. Я думал, что ты зарабатываешь на жизнь в Тоскане или Пьемонте, служа факкино или чичероне, и от души жалел тебя, как жалел бы собственное дитя. Ты ведь знаешь, я всегда называл тебя своим дитятей.

— Ну, ну, что дальше?

— Терпение, терпение!

— Я терпелив, но продолжай.

— И вдруг я вижу, как ты проезжаешь заставу с грумом, в тильбюри и в новёхоньком платье. Ты, верно, отыскал золотую жилу или же заделался биржевым маклером.

— Так что, как ты сам признаёшься, ты мне завидуешь?

— Нет, я рад — так рад, что пожелал тебя поздравить; но, поскольку я одет не совсем как подобает, я выбрал подходящий случай, чтобы тебя не скомпрометировать.

— Да, славный же случай ты выбрал! — воскликнул Андреа. — Заговариваешь со мной при моём слуге.

— Что же я поделаю, мальчик мой? Я говорю с тобой, когда мне удаётся тебя поймать. У тебя резвая лошадь, лёгкий тильбюри, ты сам от природы скользок, как угорь; упусти я тебя нынче вечером, другого случая, быть может, и не представилось бы.

— Как видишь, я не скрываюсь.

— Тебе повезло; хотел бы я сказать то же о себе, ибо я-то скрываюсь; и потом, я боялся, что ты меня не узнаешь, но ты узнал, — прибавил Кадрусс со своей неприятной усмешкой. — Это было весьма любезно с твоей стороны.

— Ну, — сказал Андреа, — чего ты хочешь?

— Ты говоришь со мной не слишком ласково, Бенедетто, старый мой друг, а это нехорошо; берегись, не то я могу сделаться докучливым.

Эта угроза погасила гнев молодого человека. Он снова пустил лошадь рысью.

— Не пристало тебе так говорить со старым другом вроде меня, Кадрусс, как ты сам только что сказал; ты уроженец Марселя, я же...

— Так ты теперь знаешь, кто ты такой?

— Нет, но я вырос на Корсике; ты стар и упрям, я молод и своенравен. Между людьми вроде нас угрозы неуместны, всё должно решаться полюбовно. Разве я виноват, что фортуна, нахмурившаяся на тебя, была ко мне благосклонна?

— Так, стало быть, фортуна была к тебе благосклонна? Значит, твой тильбюри, твой грум, твоё платье — не наёмные? Хорошо, тем лучше, — сказал Кадрусс, и глаза его засверкали алчностью.

— О, ты это отлично знал, прежде чем заговорить со мной, — сказал Андреа, всё более распаляясь. — Будь у меня на голове платок вроде твоего, лохмотья на спине да стоптанные башмаки на ногах, ты бы меня не признал.

— Ты меня обижаешь, мальчик мой; теперь, когда я тебя нашёл, ничто не мешает мне одеться не хуже всякого другого, ведь я знаю доброту твоего сердца. Если у тебя два сюртука, ты отдашь мне один. Я, бывало, делил с тобой похлёбку и бобы, когда ты голодал.

— Правда, — сказал Андреа.

— Какой у тебя тогда был аппетит! Хорош ли он и теперь?

— О да, — ответил Андреа, смеясь.

— Как это тебя занесло обедать у того принца, из дома которого ты только что вышел?

— Он не принц; попросту граф.

— Граф, да ещё и богатый, а?

— Да; но лучше бы тебе не иметь с ним никаких дел, ибо нрав у этого господина не из добрых.

— О, будь покоен! У меня нет никаких видов на твоего графа, и он весь достанется тебе одному. Но, — сказал Кадрусс, снова улыбнувшись тем неприятным выражением, что принял было прежде, — тебе придётся за это заплатить, понимаешь?

— Ну, чего же ты хочешь?

— Я полагаю, что со ста франками в месяц...

— Ну?

— Я мог бы прожить...

— На сто франков!

— Полно, ты меня понимаешь; но что со...

— Со?

— Со ста пятьюдесятью франками я был бы вполне счастлив.

— Вот тебе двести, — сказал Андреа; и он вложил в руку Кадрусса десять золотых луидоров.

— Хорошо! — сказал Кадрусс.

— Обращайся к управляющему первого числа каждого месяца, и ты будешь получать ту же сумму.

— Ну вот, ты снова меня унижаешь.

— Каким образом?

— Заставляя меня обращаться к слугам, тогда как я желаю иметь дело с тобой одним.

— Что ж, пусть будет по-твоему. Получай тогда от меня, и по крайней мере до тех пор, пока я получаю свой доход, ты будешь получать свой.

— Ну, ну; я всегда говорил, что ты славный малый, и это благословение, когда счастье выпадает таким, как ты. Но расскажи-ка мне обо всём?

— Зачем тебе это знать? — спросил Кавальканти.

— Что? Ты снова мне перечишь?

— Нет; дело в том, что я нашёл своего отца.

— Что? Настоящего отца?

— Да, покуда он мне платит...

— Ты будешь чтить его и верить ему — и правильно. Как его зовут?

— Майор Кавальканти.

— И он тобой доволен?

— До сих пор я, кажется, отвечал его целям.

— А кто отыскал тебе этого отца?

— Граф Монте Кристо.

— Тот самый, из дома которого ты только что вышел?

— Да.

— Хотел бы я, чтобы ты попробовал пристроить меня к нему в дедушки, раз уж у него денежный сундук!

— Что ж, я замолвлю ему о тебе словечко. А пока — что ты намерен делать?

— Я?

— Да, ты.

— Очень мило с твоей стороны заботиться обо мне.

— Раз ты интересуешься моими делами, я полагаю, теперь мой черёд задать тебе несколько вопросов.

— А, верно. Что ж; я найму комнату в каком-нибудь приличном доме, буду носить пристойный сюртук, бриться каждый день и ходить читать газеты в кафе. А по вечерам буду ходить в театр; буду похож на какого-нибудь булочника, отошедшего от дел. Вот чего мне хочется.

— Что ж, если ты только приведёшь этот замысел в исполнение и будешь держаться степенно, лучше и быть не может.

— Ты так думаешь, господин Боссюэ? А ты — кем станешь ты? Пэром Франции?

— А, — сказал Андреа, — как знать?

— Майор Кавальканти, может статься, уже и есть пэр; но ведь наследственный титул отменён.

— Никакой политики, Кадрусс. А теперь, когда у тебя есть всё, чего ты хотел, и мы поняли друг друга, спрыгивай с тильбюри и исчезни.

— Ну уж нет, добрый мой друг.

— Как? Ну уж нет?

— Да ты только подумай минутку; с этим красным платком на голове, почти без башмаков, без бумаг, да с десятью золотыми наполеонами в кармане, не считая того, что там было прежде, — а всего около двухсот франков, — да меня наверняка задержат у заставы. И тогда, чтобы оправдаться, мне придётся сказать, что деньги дал ты; а это вызовет расспросы, обнаружится, что я покинул Тулон без должного уведомления, и тогда меня препроводят обратно на берега Средиземного моря. И сделаюсь я попросту номером сто шестым, и прощай моя мечта походить на булочника, отошедшего от дел! Нет, нет, мальчик мой; я предпочитаю с честью остаться в столице.

Андреа нахмурился. Разумеется, как он и сам признался, мнимый сын майора Кавальканти был своенравным малым. Он придержал лошадь на минуту, бросил быстрый взгляд вокруг, и рука его тотчас скользнула в карман, где принялась играть с пистолетом. Но тем временем Кадрусс, ни на миг не спускавший глаз со своего спутника, завёл руку за спину и раскрыл длинный испанский нож, который всегда носил при себе, готовый пустить его в дело в случае нужды. Оба приятеля, как видим, стоили друг друга и понимали друг друга. Рука Андреа безобидно покинула карман и поднялась к рыжим усам, с которыми она некоторое время поигрывала.

— Добрый Кадрусс, — сказал он, — как счастлив ты будешь.

— Уж я постараюсь, — сказал трактирщик с моста Гар, складывая свой нож.

— Что ж, тогда поедем в Париж. Но как ты проедешь заставу, не возбудив подозрений? Мне кажется, что верхом ты подвергаешься большей опасности, чем пешком.

— Погоди, — сказал Кадрусс, — там видно будет.

Затем он взял просторный редингот с большим воротником, оставленный грумом в тильбюри, и накинул его себе на плечи; потом снял шляпу Кавальканти, водрузил её себе на голову и наконец принял небрежную позу слуги, коего господин правит сам.

— Но скажи мне, — сказал Андреа, — так и оставаться мне с непокрытой головой?

— Пустое, — сказал Кадрусс. — Ветер такой, что твою шляпу вполне могло сдуть.

— Полно, полно; довольно об этом, — сказал Кавальканти.

— Чего же ты ждёшь? — сказал Кадрусс. — Надеюсь, не из-за меня?

— Тише, — сказал Андреа.

Они миновали заставу без всяких происшествий. У первого перекрёстка Андреа остановил лошадь, и Кадрусс спрыгнул наземь.

— Так что же! — сказал Андреа. — А сюртук моего слуги и моя шляпа?

— А, — сказал Кадрусс, — неужто ты хочешь, чтобы я рисковал простудиться?

— Но как же мне быть?

— Тебе? О, ты молод, тогда как я начинаю стареть. До свидания, Бенедетто.

И, юркнув в какой-то двор, он исчез.

— Увы, — вздохнул Андреа, — нельзя быть вполне счастливым на этом свете!