第16章 共24章

Глава 16

— Проклятый, проклятый творец! Зачем я остался жить? Почему в тот миг я не погасил искру бытия, столь безрассудно тобою мне дарованную? Не знаю; отчаяние ещё не завладело мною; во мне бушевали ярость и жажда мести. С наслаждением я сжёг бы хижину и погубил бы её обитателей, упиваясь их воплями и мукой.

— Когда настала ночь, я покинул своё убежище и побрёл по лесу; и теперь, уже не сдерживаемый страхом быть обнаруженным, я дал волю своей тоске в страшном вое. Я был подобен дикому зверю, вырвавшемуся из сетей: я крушил всё, что стояло у меня на пути, и мчался сквозь чащу с быстротой оленя. О, какую жалкую ночь я провёл! Холодные звёзды сияли, словно в насмешку, и голые деревья качали надо мною ветвями; порой сладкий голос птицы прорывался сквозь всеобщую тишину. Всё, кроме меня, покоилось или блаженствовало; я же, подобно падшему архангелу, носил в себе ад и, не встречая ни в ком сочувствия, готов был вырывать деревья с корнем, сеять вокруг себя разрушение и гибель, а после сесть и наслаждаться содеянным.

— Но то была роскошь чувства, которая не могла длиться; я изнемог от чрезмерного телесного напряжения и рухнул на сырую траву в мучительном бессилии отчаяния. Среди мириад существовавших людей не было ни одного, кто пожалел бы меня или помог мне; так с какой стати мне питать добрые чувства к своим врагам? Нет; с той минуты я объявил вечную войну всему роду людскому, и прежде всего — тому, кто сотворил меня и обрёк на эту невыносимую муку.

— Взошло солнце; я услышал людские голоса и понял, что вернуться в убежище днём невозможно. А потому я укрылся в густом кустарнике, решив посвятить наступающие часы размышлениям о своей участи.

— Ласковый солнечный свет и чистый дневной воздух вернули мне некоторую долю спокойствия; и когда я обдумал случившееся в хижине, я невольно пришёл к выводу, что был слишком поспешен в своих заключениях. Я, без сомнения, поступил неосмотрительно. Было очевидно, что беседа расположила старика в мою пользу, и я поступил как глупец, представ во всём своём ужасающем облике перед его детьми. Мне следовало сначала приучить старого Де Ласи к себе, а затем постепенно открыться остальным его домочадцам, когда они были бы готовы к моему появлению. Но я не считал свои ошибки непоправимыми и, поразмыслив, решил вернуться в хижину, отыскать старика и своими доводами склонить его на свою сторону.

— Эти мысли успокоили меня, и после полудня я погрузился в глубокий сон; но лихорадка в моей крови не давала снизойти на меня мирным сновидениям. Ужасная сцена минувшего дня беспрестанно разыгрывалась перед моими глазами: женщины бежали прочь, а разъярённый Феликс отрывал меня от ног своего отца. Я пробудился обессиленный и, обнаружив, что уже настала ночь, выполз из своего укрытия и отправился на поиски пищи.

— Утолив голод, я направил свои стопы к знакомой тропе, что вела к хижине. Всё там было объято покоем. Я забрался в свою лачугу и в безмолвном ожидании стал ждать привычного часа, когда семья пробуждалась. Час этот миновал, солнце поднялось высоко в небеса, но обитатели хижины не появлялись. Я неистово задрожал, предчувствуя какое-то страшное несчастье. Внутри хижины было темно, и я не слышал ни малейшего движения; не могу описать всю муку этого томительного ожидания.

— Вскоре мимо прошли двое крестьян, но, остановившись возле хижины, они завели разговор, отчаянно жестикулируя; я, однако, не понимал, о чём они говорят, ибо изъяснялись они на языке той страны, отличном от языка моих покровителей. Но вскоре после этого приблизился Феликс с ещё каким-то человеком; я удивился, ибо знал, что тем утром он не покидал хижины, и с тревогой стал ждать, чтобы из их разговора уяснить смысл этих необычных явлений.

— «Понимаете ли вы, — говорил его спутник, — что вам придётся заплатить за три месяца вперёд и потерять весь урожай из вашего сада? Я не хочу извлекать из вашего положения несправедливую выгоду, а потому прошу вас взять несколько дней на размышление, прежде чем принимать решение».

— «Это совершенно бесполезно, — отвечал Феликс. — Мы никогда больше не сможем жить в вашей хижине. Жизнь моего отца в величайшей опасности из-за того ужасного происшествия, о котором я вам рассказал. Моя жена и моя сестра никогда не оправятся от пережитого ужаса. Заклинаю вас, не убеждайте меня более. Вступайте во владение своим домом и дайте мне бежать из этого места».

— Произнося это, Феликс неистово дрожал. Он и его спутник вошли в хижину, где пробыли несколько минут, а затем удалились. Больше я никогда не видел никого из семьи Де Ласи.

— Остаток дня я провёл в своей лачуге в состоянии полного, тупого отчаяния. Мои покровители ушли и разорвали единственную нить, связывавшую меня с миром. Впервые чувства мести и ненависти наполнили мою грудь, и я не пытался обуздать их, но, позволив потоку унести себя, обратил свой ум к причинению вреда и к смерти. Когда я думал о своих друзьях, о кротком голосе Де Ласи, о нежных глазах Агаты и о дивной красоте аравитянки, эти мысли рассеивались, и хлынувшие слёзы отчасти утешали меня. Но стоило мне вспомнить, что они оттолкнули и покинули меня, как гнев возвращался, гнев неистовый, и, не имея возможности причинить вред ничему человеческому, я обратил свою ярость на неодушевлённые предметы. С наступлением ночи я обложил хижину со всех сторон горючими материалами и, уничтожив в саду всякий след возделанной земли, стал ждать с вымученным нетерпением, пока луна не скроется, чтобы приступить к своему делу.

— По мере того как надвигалась ночь, из лесов поднялся яростный ветер, быстро разогнавший облака, что медлили в небесах; порыв его пронёсся, подобно могучей лавине, и породил в моей душе некое исступление, сокрушившее все границы разума и рассудка. Я поджёг сухую древесную ветвь и в бешенстве заплясал вокруг обречённой хижины, не сводя глаз с западного края небосвода, которого почти касалась луна. Наконец часть её диска скрылась, и я взмахнул своим факелом; она зашла, и с громким воплем я поджёг солому, вереск и хворост, которые собрал. Ветер раздувал огонь, и хижину вскоре охватило пламя, которое льнуло к ней и лизало её своими раздвоенными, всёпожирающими языками.

— Как только я убедился, что никакая помощь уже не спасёт ни единой части этого жилища, я покинул место пожара и укрылся в лесах.

— И вот теперь, когда весь мир лежал предо мною, куда мне было направить свои стопы? Я решил бежать далеко от места своих несчастий; но для меня, ненавидимого и презираемого, всякая страна была равно ужасна. Наконец мысль о тебе пришла мне на ум. Из твоих бумаг я узнал, что ты — мой отец, мой творец; а к кому же мне было обратиться с большим правом, как не к тому, кто дал мне жизнь? Среди уроков, которые Феликс преподал Сафии, не была забыта и география; из них я узнал о взаимном расположении различных стран земли. Ты упоминал Женеву как название своего родного города, и к этому месту я и решил направиться.

— Но как мне было держать путь? Я знал, что мне предстоит идти в юго-западном направлении, чтобы достигнуть цели, но единственным моим путеводителем было солнце. Я не знал названий городов, которые мне предстояло миновать, и не мог спросить дороги ни у одного человеческого существа; но я не отчаивался. Лишь от тебя я мог надеяться на помощь, хотя к тебе не питал иного чувства, кроме ненависти. Бесчувственный, бессердечный творец! Ты наделил меня способностью восприятия и страстями, а затем выбросил меня на посмешище и ужас всего человечества. Но лишь к тебе я имел право взывать о жалости и возмещении, и от тебя я решился искать той справедливости, которую тщетно пытался обрести у всякого иного существа, носившего человеческий облик.

— Мои странствия были долги, а перенесённые страдания — мучительны. Стояла поздняя осень, когда я покинул край, где так долго прожил. Я шёл только по ночам, страшась встретить лик человеческого существа. Природа увядала вокруг меня, и солнце утратило своё тепло; дождь и снег сыпались вокруг; могучие реки замёрзли; поверхность земли стала твёрдой, стылой и голой, и я не находил себе приюта. О земля! Как часто призывал я проклятия на голову виновника моего бытия! Кротость моей натуры покинула меня, и всё внутри обратилось в желчь и горечь. Чем ближе я подходил к твоему жилищу, тем глубже разгорался в моём сердце дух мщения. Падал снег, воды застывали, но я не знал отдыха. Кое-какие случайности порой указывали мне путь, и у меня была карта той страны; но нередко я далеко уклонялся от своей дороги. Мука моих чувств не давала мне ни минуты передышки; не случалось ни единого происшествия, из которого моя ярость и мои страдания не извлекли бы себе пищи; но одно событие, происшедшее, когда я достиг рубежей Швейцарии, когда солнце вновь обрело своё тепло, а земля снова начала зеленеть, особым образом закрепило во мне всю горечь и весь ужас моих чувств.

— Обыкновенно я отдыхал днём и шёл лишь тогда, когда ночь ограждала меня от людских взоров. Однако однажды утром, обнаружив, что путь мой лежит через густой лес, я осмелился продолжить своё странствие уже после восхода солнца; этот день, один из первых дней весны, порадовал даже меня прелестью своего сияния и мягкостью воздуха. Я почувствовал, как во мне оживают чувства нежности и радости, давно, казалось, умершие. Наполовину изумлённый новизной этих ощущений, я позволил им унести себя и, забыв о своём одиночестве и уродстве, дерзнул быть счастливым. Тихие слёзы вновь оросили мои щёки, и я даже с благодарностью поднял свои влажные глаза к благодатному солнцу, дарившему мне такую радость.

— Я продолжал петлять по лесным тропам, пока не вышел к его окраине, вдоль которой протекала глубокая и быстрая река; над нею многие деревья склоняли свои ветви, ныне распускавшиеся свежими весенними почками. Здесь я остановился, не зная в точности, какой путь избрать, как вдруг услышал звук голосов, побудивший меня укрыться в тени кипариса. Едва я успел спрятаться, как к тому месту, где я скрывался, подбежала молодая девушка, смеясь, словно она в шутку убегала от кого-то. Она продолжала бежать вдоль крутых берегов реки, как вдруг нога её поскользнулась, и она упала в стремительный поток. Я бросился из своего укрытия и с величайшим трудом, преодолевая силу течения, спас её и вытащил на берег. Она была без чувств, и я всеми доступными мне средствами старался вернуть её к жизни, как вдруг был прерван приближением какого-то поселянина, вероятно, того самого, от кого она, играя, убегала. Завидев меня, он ринулся ко мне и, вырвав девушку из моих рук, поспешил в глубь леса. Я устремился следом, сам едва понимая зачем; но, увидев, что я приближаюсь, человек этот направил на меня ружьё, которое нёс с собою, и выстрелил. Я рухнул наземь, а мой обидчик с удвоенной прытью скрылся в лесу.

— Так вот какова была награда за моё великодушие! Я спас человеческое существо от гибели, а в благодарность корчился теперь от жестокой боли раны, раздробившей мне плоть и кость. Чувства доброты и нежности, что владели мною лишь несколько мгновений назад, уступили место адской ярости и скрежету зубовному. Распалённый болью, я поклялся в вечной ненависти и мести всему роду людскому. Но мука раны одолела меня; пульс мой замер, и я лишился чувств.

— Несколько недель я вёл жалкую жизнь в лесах, стараясь исцелить полученную рану. Пуля вошла мне в плечо, и я не знал, застряла ли она там или прошла навылет; во всяком случае, у меня не было средств извлечь её. Мои страдания усугублялись ещё и гнетущим сознанием несправедливости и неблагодарности того, кто их причинил. Ежедневно возносил я обеты мести — мести глубокой и смертоносной, единственной, что могла бы искупить причинённые мне обиды и муку.

— Спустя несколько недель рана моя зажила, и я продолжил свой путь. Тяготы, что я претерпевал, уже не могли облегчить ни яркое солнце, ни нежные весенние ветры; всякая радость была лишь насмешкой, оскорблявшей моё безутешное состояние и с новой болью заставлявшей меня чувствовать, что я не создан для наслаждения счастьем.

— Но труды мои близились теперь к концу, и спустя два месяца я достиг окрестностей Женевы.

— Стоял вечер, когда я пришёл туда, и я укрылся в тайнике среди окружавших город полей, чтобы обдумать, каким образом мне обратиться к тебе. Меня одолевали усталость и голод, и я был слишком несчастен, чтобы наслаждаться нежными вечерними ветрами или зрелищем солнца, садившегося за исполинскими горами Юры.

— В это время лёгкая дремота избавила меня от муки размышлений, но её нарушило приближение прекрасного ребёнка, который вбежал в облюбованное мною укромное место со всей резвостью младенчества. Внезапно, глядя на него, я был поражён мыслью, что это маленькое существо ещё лишено предрассудков и прожило слишком мало, чтобы проникнуться ужасом перед уродством. А посему, если бы мне удалось завладеть им и воспитать его как своего товарища и друга, я не был бы так одинок на этой населённой земле.

— Побуждаемый этим порывом, я схватил мальчика, когда он пробегал мимо, и притянул его к себе. Как только он увидел мой облик, он закрыл глаза руками и пронзительно закричал; я силой отвёл его руку от лица и сказал: «Дитя, что это значит? Я не намерен причинять тебе вред; выслушай меня».

— Он неистово вырывался. «Отпусти меня, — кричал он, — чудовище! Гадкий урод! Ты хочешь съесть меня и разорвать на куски. Ты людоед. Отпусти меня, не то я расскажу папе».

— «Мальчик, ты никогда больше не увидишь своего отца; ты должен пойти со мной».

— «Мерзкое чудовище! Отпусти меня. Мой папа — синдик, он господин Франкенштейн, он тебя накажет. Ты не смеешь держать меня».

— «Франкенштейн! Так, значит, ты принадлежишь к роду моего врага — того, кому я поклялся в вечной мести; ты будешь моей первой жертвой».

— Ребёнок всё вырывался и осыпал меня прозвищами, что вселяли отчаяние в моё сердце; я стиснул его горло, чтобы заставить его умолкнуть, и через мгновение он лежал мёртвым у моих ног.

— Я глядел на свою жертву, и сердце моё вздымалось от ликования и адского торжества; хлопнув в ладоши, я воскликнул: «Я тоже могу сеять опустошение; мой враг не так уж неуязвим; эта смерть повергнет его в отчаяние, а тысяча иных бедствий будет терзать и губить его».

— Пока я не сводил глаз с ребёнка, я заметил, как что-то поблёскивает у него на груди. Я взял это; то был портрет прелестнейшей женщины. Вопреки всей моей злобе, он смягчил и привлёк меня. Несколько мгновений я с восторгом любовался её тёмными глазами, обрамлёнными густыми ресницами, и её прелестными устами; но вскоре ярость моя вернулась; я вспомнил, что навеки лишён радостей, какие способны даровать столь прекрасные создания, и что та, чьё изображение я созерцал, при виде меня сменила бы это выражение божественного благоволения на выражение отвращения и ужаса.

— Что же удивительного в том, что подобные мысли исполнили меня яростью? Я лишь дивлюсь, что в тот миг, вместо того чтобы излить свои чувства в воплях и муке, я не ринулся на людей и не погиб в попытке истребить их.

— Охваченный этими чувствами, я покинул место, где совершил убийство, и в поисках более уединённого укрытия вошёл в амбар, показавшийся мне пустым. На соломе спала женщина; она была молода, не столь прекрасна, как та, чей портрет я держал в руках, но приятной наружности и цветущая прелестью юности и здоровья. Вот, подумал я, одна из тех, чьи дарящие радость улыбки достаются всем, кроме меня. И тогда я склонился над нею и прошептал: «Проснись, прекраснейшая, твой возлюбленный близко — тот, кто отдал бы жизнь лишь за один нежный взгляд твоих очей; проснись, любимая!»

— Спящая пошевелилась; трепет ужаса пробежал по мне. Что, если она и вправду проснётся, увидит меня, проклянёт и выдаст убийцу? Именно так она непременно и поступила бы, если бы её сомкнутые веки открылись и она узрела меня. Мысль эта была безумием; она пробудила во мне беса — не я, а она пусть страдает; за убийство, что я совершил оттого, что навеки лишён всего, что она могла бы мне дать, — пусть искупит она. Источник этого преступления в ней; пусть на неё и падёт кара! Благодаря урокам Феликса и кровожадным законам людей я научился теперь творить зло. Я склонился над нею и надёжно спрятал портрет в одну из складок её платья. Она снова шевельнулась, и я бежал.

— Несколько дней я бродил близ мест, где разыгрались эти сцены, то желая увидеть тебя, то решаясь навеки покинуть мир с его бедствиями. Наконец я забрёл к этим горам и скитался по их безмерным ущельям, снедаемый жгучей страстью, которую лишь ты один можешь утолить. Мы не расстанемся, пока ты не пообещаешь исполнить моё требование. Я одинок и несчастен; человек не пожелает водить со мною знакомства; но существо, столь же уродливое и ужасное, как я сам, не отвергло бы меня. Моя спутница должна быть той же породы и иметь те же изъяны. Это существо ты и должен создать.