第15章 共24章

Глава 15

«Такова была история моих любимых обитателей хижины. Она глубоко запала мне в душу. Из тех картин общественной жизни, что открылись мне в ней, я научился восхищаться добродетелями и порицать пороки человечества.

Пока что преступление представлялось мне злом далёким, а перед глазами моими постоянно были доброта и великодушие, пробуждавшие во мне желание сделаться участником той оживлённой сцены, где выказывалось и раскрывалось столько похвальных качеств. Но, повествуя о развитии моего разума, я не должен обойти молчанием одно обстоятельство, случившееся в начале августа того же года.

Однажды ночью, во время обычной моей вылазки в соседний лес, где я собирал себе пропитание и приносил домой топливо для моих покровителей, я нашёл на земле кожаный дорожный саквояж, в котором лежало несколько предметов одежды и книги. Я жадно завладел добычей и вернулся с нею в свой сарай. По счастью, книги были написаны на том языке, начатки которого я усвоил у хижины; то были «Потерянный рай», том «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха и «Страдания юного Вертера». Обладание этими сокровищами доставило мне безмерную радость; теперь я непрестанно изучал эти повести и упражнял на них свой ум, пока друзья мои занимались своими повседневными делами.

Едва ли я сумею описать вам, какое действие произвели на меня эти книги. Они порождали во мне бесчисленное множество новых образов и чувств, иной раз возносивших меня в упоение, но чаще повергавших в глубочайшее уныние. В «Страданиях Вертера», помимо интереса самой простой и трогательной истории, обсуждается столько мнений и проливается столько света на предметы, дотоле для меня тёмные, что я находил в них неиссякаемый источник раздумий и изумления. Мягкий и домашний нрав, там описанный, в соединении с возвышенными чувствами и порывами, направленными на нечто вне самого себя, прекрасно согласовался с тем, что я наблюдал среди моих покровителей, и с теми стремлениями, что вечно жили в моей груди. Но сам Вертер казался мне существом более божественным, нежели всё, что я когда-либо видел или воображал; в его натуре не было ни малейшей притворности, и всё же она западала глубоко. Рассуждения о смерти и самоубийстве были словно нарочно призваны исполнить меня удивлением. Я не притязал вникнуть в суть дела, однако склонялся к мнениям героя, о чьей гибели я плакал, не понимая её вполне.

Читая, однако, я многое примерял к собственным чувствам и положению. Я находил себя схожим и вместе с тем странно непохожим на тех, о ком читал и чьим разговорам был слушателем. Я им сочувствовал и отчасти их понимал, но ум мой был несформирован; я ни от кого не зависел и ни с кем не был связан. „Путь моего ухода был свободен“, и не было никого, кто оплакал бы моё истребление. Облик мой был отвратителен, а рост исполинский. Что всё это значило? Кто я? Что я? Откуда пришёл? Каково моё назначение? Эти вопросы постоянно возвращались, но я не в силах был их разрешить.

Том Плутарховых «Жизнеописаний», которым я владел, содержал истории первых основателей древних республик. Эта книга оказала на меня действие, совсем непохожее на то, что произвели «Страдания Вертера». У Вертера я научился унынию и мраку воображения, но Плутарх учил меня высоким мыслям; он возносил меня над жалкою сферой собственных размышлений, побуждая восхищаться героями минувших веков и любить их. Многое из прочитанного превосходило моё разумение и опыт. Я имел весьма смутное понятие о царствах, обширных землях, могучих реках и безбрежных морях. Но города и великие скопления людей были мне вовсе незнакомы. Хижина моих покровителей была единственной школой, в которой я изучал природу человека, но эта книга раскрывала новые и более грандиозные сцены действия. Я читал о людях, занятых общественными делами, правивших своими собратьями или истреблявших их. Я чувствовал, как поднимается во мне величайшее рвение к добродетели и отвращение к пороку — насколько я разумел значение этих понятий, относя их, как я это делал, единственно к наслаждению и страданию. Влекомый этими чувствами, я, разумеется, был склонён восхищаться миролюбивыми законодателями — Нумой, Солоном и Ликургом — предпочитая их Ромулу и Тесею. Патриархальный образ жизни моих покровителей способствовал тому, что эти впечатления прочно укоренились в моём уме; быть может, если бы первое моё знакомство с человечеством произошло через юного воина, пылающего жаждой славы и резни, я исполнился бы иными ощущениями.

Но „Потерянный рай“ пробудил чувства иные и куда более глубокие. Я читал его, как читал прочие попавшие мне в руки книги, — как истинную историю. Он всколыхнул всякое чувство удивления и благоговейного трепета, какое только способна пробудить картина всемогущего Бога, воюющего со своими созданиями. Я нередко соотносил различные положения — когда меня поражало их сходство — с моим собственным. Подобно Адаму, я, по всей видимости, не был связан никакими узами ни с одним существом на свете; но во всех прочих отношениях его участь была совсем иной, нежели моя. Он вышел из рук Божьих созданием совершенным, счастливым и благоденствующим, хранимым особым попечением своего Творца; ему дозволено было беседовать с существами высшей природы и черпать у них знание; я же был несчастен, беспомощен и одинок. Много раз я почитал Сатану более подходящим образом моего положения, ибо часто, подобно ему, взирая на блаженство моих покровителей, я ощущал, как поднимается во мне горькая желчь зависти.

Ещё одно обстоятельство укрепило и утвердило эти чувства. Вскоре после того, как я поселился в сарае, я обнаружил кое-какие бумаги в кармане платья, которое взял в вашей лаборатории. Поначалу я не обращал на них внимания, но теперь, когда я умел разбирать буквы, коими они были написаны, я принялся усердно их изучать. То был ваш дневник за четыре месяца, предшествовавшие моему сотворению. Вы подробнейшим образом описали в этих бумагах каждый шаг, сделанный вами в ходе работы; эта история перемежалась с рассказами о домашних событиях. Вы, без сомнения, помните эти бумаги. Вот они. В них изложено всё, что имеет касательство к моему проклятому происхождению; выставлены на вид все подробности того ряда омерзительных обстоятельств, которые породили его; дано мельчайшее описание моей гнусной и ненавистной особы, языком, что живописал ваш собственный ужас и сделал мой неизгладимым. Меня мутило, пока я читал. „Ненавистный день, когда я получил жизнь! — восклицал я в муке. — Проклятый творец! Зачем ты создал чудовище столь безобразное, что даже ты отвернулся от меня с отвращением? Бог из милосердия создал человека прекрасным и пленительным, по своему подобию; а моё обличье — гнусное подобие твоего, ещё более отвратительное именно из-за этого сходства. У Сатаны были товарищи, собратья-демоны, которые восхищались им и его ободряли; я же одинок и всеми презираем“.

Таковы были размышления моих часов уныния и одиночества; но когда я созерцал добродетели обитателей хижины, их милый и благожелательный нрав, я убеждал себя, что, когда они узнают, как я восхищаюсь их добродетелями, они сжалятся надо мною и не станут придавать значения моему телесному уродству. Могли ли они прогнать от своего порога того, кто, сколь бы чудовищен он ни был, молил об их сострадании и дружбе? Я решил по крайней мере не отчаиваться, но всячески готовить себя к встрече с ними, которая решит мою судьбу. Я откладывал эту попытку ещё на несколько месяцев, ибо значение, которое я придавал её успеху, внушало мне страх перед неудачей. К тому же я замечал, что разумение моё улучшается с каждым днём опыта столь заметно, что мне не хотелось приступать к этому делу, пока ещё несколько месяцев не прибавят мне проницательности.

Тем временем в хижине произошло несколько перемен. Присутствие Сафии распространило счастье среди её обитателей, и я к тому же заметил, что в ней воцарился больший достаток. Феликс и Агата больше времени проводили в забавах и беседах, а в трудах им помогали слуги. Богатыми они не казались, но были довольны и счастливы; их чувства были безмятежны и спокойны, тогда как мои с каждым днём становились всё более бурными. Приращение знаний лишь яснее открывало мне, каким жалким я был изгоем. Правда, я лелеял надежду, но она исчезала, когда я видел своё отражение в воде или свою тень в лунном свете — исчезала, как этот зыбкий образ и эта переменчивая тень.

Я силился подавить эти страхи и укрепиться перед испытанием, которому решил подвергнуться через несколько месяцев; и порой я позволял мыслям своим, не сдерживаемым рассудком, блуждать по райским полям и осмеливался воображать милые и прелестные создания, сочувствующие моим чувствам и разгоняющие мой мрак; их ангельские лица дышали улыбками утешения. Но всё это было лишь сном; никакая Ева не смягчала моих скорбей и не разделяла моих мыслей; я был одинок. Я вспоминал мольбу Адама, обращённую к его Творцу. Но где был мой? Он покинул меня, и в горечи сердца я проклинал его.

Так минула осень. С удивлением и печалью я видел, как увядают и опадают листья, и природа вновь принимает бесплодный и суровый вид, какой она носила, когда я впервые узрел леса и прекрасную луну. Однако суровость погоды меня не смущала; по своему сложению я был лучше приспособлен переносить холод, нежели зной. Но главными моими отрадами были цветы, птицы и всё весёлое убранство лета; когда всё это меня покинуло, я обратил больше внимания на обитателей хижины. Их счастье не уменьшилось с уходом лета. Они любили друг друга и сочувствовали друг другу; и их радости, зависящие одна от другой, не прерывались случайностями, происходившими вокруг. Чем больше я их наблюдал, тем сильнее становилось моё желание испросить их покровительства и доброты; сердце моё жаждало быть узнанным и любимым этими милыми созданиями; видеть их ласковые взоры, обращённые ко мне с нежностью, — вот был предел моих чаяний. Я не смел и подумать, что они отвернут их от меня с презрением и ужасом. Бедняков, останавливавшихся у их двери, никогда не гнали прочь. Правда, я просил сокровищ бо́льших, нежели немного пищи или отдыха: я требовал доброты и сочувствия; но я не считал себя вовсе недостойным этого.

Зима вступала в свои права, и с тех пор, как я пробудился к жизни, свершился полный круговорот времён года. Всё внимание моё в ту пору было устремлено единственно на замысел войти в хижину моих покровителей. Я перебирал множество планов, но остановился в конце концов на том, чтобы войти в жилище, когда слепой старик останется один. У меня достало проницательности понять, что противоестественное безобразие моей особы и было главным предметом ужаса для тех, кто прежде меня видел. Голос мой, хоть и грубый, не заключал в себе ничего страшного; я подумал поэтому, что, если в отсутствие детей мне удастся снискать благоволение и заступничество старого Де Ласи, я, быть может, через его посредство буду терпим и младшими моими покровителями.

Однажды, когда солнце сияло на красной листве, устилавшей землю, и разливало бодрость, хоть и не давало тепла, Сафия, Агата и Феликс отправились на долгую прогулку за город, а старик по собственному желанию остался в хижине один. Когда дети его ушли, он взял свою гитару и сыграл несколько печальных, но сладостных напевов, более сладостных и печальных, чем я когда-либо слышал у него прежде. Сначала лицо его озарилось радостью, но, продолжая играть, он предался задумчивости и грусти; наконец, отложив инструмент, он сидел, погружённый в размышления.

Сердце моё билось часто; настал час и миг испытания, которому предстояло решить судьбу моих надежд или обратить в явь мои страхи. Слуги ушли на соседнюю ярмарку. В хижине и вокруг неё царила тишина; случай был превосходный; и всё же, когда я двинулся исполнить свой замысел, ноги мне отказали, и я опустился наземь. Я вновь поднялся и, собрав всю твёрдость, на какую был способен, отодвинул доски, которыми загородил вход в свой сарай, чтобы скрыть своё убежище. Свежий воздух оживил меня, и с обновлённой решимостью я приблизился к двери их хижины.

Я постучал. „Кто там? — спросил старик. — Войдите“.

Я вошёл. „Простите за вторжение, — сказал я. — Я путник, которому надобно немного отдохнуть; вы весьма обяжете меня, если позволите побыть несколько минут у огня“.

„Входите, — сказал Де Ласи, — и я постараюсь, как сумею, помочь вашей нужде; но, к несчастью, детей моих нет дома, а сам я слеп и, боюсь, мне трудно будет раздобыть вам пищи“.

„Не беспокойтесь, добрый мой хозяин; у меня есть пища; мне нужны лишь тепло и отдых“.

Я сел, и наступило молчание. Я знал, что каждая минута для меня драгоценна, но всё же оставался в нерешительности, как начать беседу, когда старик обратился ко мне.

„По вашей речи, странник, я полагаю, что вы мой соотечественник; вы француз?“

„Нет; но меня воспитала французская семья, и я понимаю лишь этот язык. Ныне я собираюсь искать покровительства неких друзей, которых искренне люблю и на чьё расположение возлагаю некоторые надежды“.

„Они немцы?“

„Нет, они французы. Но переменим предмет разговора. Я — несчастное, покинутое создание; я оглядываюсь вокруг и не нахожу на земле ни родных, ни друзей. Эти милые люди, к которым я иду, никогда меня не видели и мало обо мне знают. Я полон страхов, ибо, если и там меня постигнет неудача, я навеки останусь изгоем в этом мире“.

„Не отчаивайтесь. Быть без друзей — поистине несчастье, но сердца людские, когда их не омрачает явная корысть, полны братской любви и милосердия. Полагайтесь же на свои надежды; и если эти друзья добры и милы, не отчаивайтесь“.

„Они добры — они превосходнейшие создания на свете; но, к несчастью, они предубеждены против меня. У меня доброе расположение духа; жизнь моя доселе была безобидна и в некоторой мере полезна; но роковое предубеждение застилает им глаза, и там, где им следовало бы видеть чувствующего и доброго друга, они видят лишь мерзкое чудовище“.

„Это и впрямь несчастье; но если вы поистине невинны, разве вы не можете разубедить их?“

„Именно за это я и намереваюсь взяться; и потому-то я и испытываю столько сокрушительного страха. Я нежно люблю этих друзей; вот уже много месяцев я, неведомо для них, оказываю им каждодневные благодеяния; но они полагают, что я хочу причинить им вред, и именно это предубеждение я желаю превозмочь“.

„Где живут эти друзья?“

„Близ этого места“.

Старик помолчал, а затем продолжил: „Если вы без утайки доверите мне подробности вашего рассказа, я, быть может, сумею помочь разубедить их. Я слеп и не могу судить о вашем лице, но есть нечто в ваших словах, что убеждает меня в вашей искренности. Я беден и изгнанник, но мне доставит истинную радость быть чем-либо полезным человеческому созданию“.

„Превосходный человек! Благодарю вас и принимаю ваше великодушное предложение. Этой добротой вы поднимаете меня из праха; и я уповаю, что с вашей помощью не буду отторгнут от общества и сочувствия ваших собратьев“.

„Упаси Бог! Даже будь вы и вправду преступником — ведь это лишь толкнуло бы вас к отчаянию, а не побудило к добродетели. Я и сам несчастен; я и моя семья были осуждены, хотя и невинны; судите же, могу ли я не сочувствовать вашим бедам“.

„Как мне благодарить вас, мой лучший и единственный благодетель? Из ваших уст я впервые услышал голос доброты, обращённый ко мне; я буду вечно признателен; и ваше нынешнее человеколюбие уверяет меня в успехе с теми друзьями, с которыми я вот-вот встречусь“.

„Могу ли я узнать имена и местопребывание этих друзей?“

Я умолк. Вот, подумал я, миг решения, который навеки отнимет у меня счастье или дарует его. Тщетно силился я собрать достаточно твёрдости, чтобы ответить ему, но усилие это истощило все мои оставшиеся силы; я упал на стул и громко зарыдал. В это мгновение я услышал шаги моих младших покровителей. У меня не было и минуты промедления, и, схватив руку старика, я вскричал: „Вот он, этот час! Спасите и защитите меня! Вы и ваша семья — те друзья, которых я ищу. Не покиньте меня в час испытания!“

„Великий Боже! — воскликнул старик. — Кто вы?“

В этот самый миг дверь хижины отворилась, и вошли Феликс, Сафия и Агата. Кто в силах описать их ужас и смятение при виде меня? Агата лишилась чувств, а Сафия, не в силах помочь подруге, выбежала из хижины. Феликс метнулся вперёд и со сверхъестественной силой оторвал меня от своего отца, к чьим коленям я приник; в порыве бешенства он повалил меня наземь и с яростью ударил палкой. Я мог бы разорвать его на части, как лев раздирает антилопу. Но сердце моё сжалось, точно от горькой дурноты, и я сдержался. Я видел, как он замахнулся, чтобы повторить удар, когда, сражённый болью и мукой, я покинул хижину и в общем смятении незамеченным ускользнул в свой сарай».