第8章 共38章

ГЛАВА VIII

Не прошло и получаса, как пробило пять; занятия окончились, и все отправились в столовую пить чай. Тогда я решилась спуститься: уже сгустились глубокие сумерки; я забилась в угол и опустилась на пол. Чары, что до сих пор поддерживали меня, начали таять; наступил перелом, и вскоре горе, охватившее меня, стало таким нестерпимым, что я упала ничком, прижавшись лицом к полу. Теперь я плакала: Элен Бёрнс не было рядом; ничто меня не поддерживало; предоставленная самой себе, я дала волю отчаянию, и слёзы мои орошали доски. Я так хотела быть хорошей, так много собиралась совершить в Ловуде: завести множество друзей, заслужить уважение и снискать любовь. Я уже добилась заметных успехов: именно в то утро я поднялась во главу своего класса; мисс Миллер тепло похвалила меня; мисс Темпл одобрительно улыбнулась; она пообещала учить меня рисованию и позволить заниматься французским, если я и впредь буду делать подобные успехи ещё два месяца; к тому же товарки приняли меня хорошо, ровесницы обращались со мной как с равной, и никто меня не обижал; и вот теперь я снова лежала, раздавленная и растоптанная; и суждено ли мне когда-нибудь подняться вновь?

«Никогда», — думала я и страстно желала умереть. Пока я, всхлипывая, прерывистым голосом выговаривала это желание, кто-то приблизился ко мне: я вздрогнула и подняла глаза — снова Элен Бёрнс была рядом; угасающий свет камина едва позволял различить, как она идёт через длинную опустевшую комнату; она несла мне кофе и хлеб.

— Ну же, поешь чего-нибудь, — сказала она; но я отстранила и то и другое, чувствуя, что глоток или крошка задушили бы меня в моём теперешнем состоянии. Элен смотрела на меня, вероятно, с изумлением: я никак не могла унять волнение, хоть и старалась изо всех сил; я продолжала громко рыдать. Она села на пол подле меня, обхватила руками колени и опустила на них голову; в этой позе она оставалась молчаливой, как индеец. Первой заговорила я:

— Элен, зачем ты сидишь с девочкой, которую все считают лгуньей?

— Все, Джейн? Да ведь всего восемьдесят человек слышали, как тебя так назвали, а на свете сотни миллионов людей.

— Но что мне до миллионов? Те восемьдесят, которых я знаю, презирают меня.

— Джейн, ты ошибаешься: наверное, во всей школе нет ни одной, кто бы презирал тебя или питал к тебе неприязнь; многие, я уверена, очень тебя жалеют.

— Как они могут жалеть меня после того, что сказал мистер Брокльхерст?

— Мистер Брокльхерст не бог; он даже не великий и не почитаемый человек: здесь его мало любят; он никогда и не старался заслужить любовь. Обойдись он с тобою как с особой любимицей, ты нашла бы вокруг себя врагов, явных или тайных; а так большинство выразило бы тебе сочувствие, если бы посмело. Учителя и ученицы, быть может, день-другой будут смотреть на тебя холодно, но в сердцах их таятся дружеские чувства; и если ты будешь упорно вести себя хорошо, эти чувства вскоре проявятся тем яснее, чем дольше их сдерживали. К тому же, Джейн... — она умолкла.

— Что же, Элен? — сказала я, вкладывая свою руку в её; она ласково растёрла мои пальцы, чтобы согреть их, и продолжала:

— Если бы весь мир ненавидел тебя и считал дурной, но собственная совесть одобряла бы тебя и снимала с тебя вину, ты не осталась бы без друзей.

— Да; я знаю, я хорошо думала бы о себе; но этого мало: если меня не любят другие, я предпочла бы умереть, чем жить, — я не выношу одиночества и ненависти, Элен. Послушай: чтобы заслужить настоящую привязанность от тебя, или от мисс Темпл, или от кого-нибудь ещё, кого я истинно люблю, я охотно согласилась бы, чтобы мне сломали кость на руке, или чтобы меня подбросил на рогах бык, или чтобы я стояла позади брыкающейся лошади и она ударила бы меня копытом в грудь...

— Тише, Джейн! Ты слишком много думаешь о любви людей; ты слишком порывиста, слишком пылка; всевластная рука, что создала твоё тело и вдохнула в него жизнь, дала тебе иные опоры, кроме тебя самой, слабой, или таких же слабых, как ты, созданий. Помимо этой земли и рода человеческого есть невидимый мир и царство духов: этот мир окружает нас, ибо он всюду; и духи эти следят за нами, ибо им поручено оберегать нас; и если бы мы умирали в муках и позоре, если бы презрение разило нас со всех сторон, а ненависть сокрушала, ангелы видели бы наши терзания, признали бы нашу невинность (если мы и вправду невинны — а я знаю, что ты невинна в том обвинении, которое мистер Брокльхерст малодушно и напыщенно повторил с чужих слов, со слов миссис Рид; ибо я читаю искреннюю натуру в твоих пылких глазах и на твоём ясном челе), и Бог лишь ждёт разлучения духа с плотью, чтобы увенчать нас полной наградой. Так зачем же нам когда-либо поддаваться отчаянию, когда жизнь так скоро кончается, а смерть столь верно вводит в счастье — в славу?

Я молчала; Элен успокоила меня; но в том покое, что она даровала мне, была примесь несказанной печали. Я ощутила веяние скорби, пока она говорила, но не могла понять, откуда оно; и когда она, окончив речь, задышала немного чаще и коротко кашлянула, я на миг забыла собственные горести, отдавшись смутной тревоге за неё.

Положив голову на плечо Элен, я обвила руками её стан; она притянула меня к себе, и мы отдыхали в молчании. Недолго просидели мы так, когда вошёл ещё кто-то. Тяжёлые тучи, сметённые с неба поднявшимся ветром, обнажили луну; и свет её, струясь в ближнее окно, озарил и нас, и приближавшуюся фигуру, в которой мы тотчас узнали мисс Темпл.

— Я нарочно пришла разыскать тебя, Джейн Эйр, — сказала она, — ты нужна мне в моей комнате; а так как Элен Бёрнс с тобою, пусть и она пойдёт.

Мы пошли; следуя за начальницей, нам пришлось пробраться по нескольким запутанным коридорам и подняться по лестнице, прежде чем мы достигли её покоев; там ярко горел огонь, и всё выглядело приветливо. Мисс Темпл велела Элен Бёрнс сесть в низкое кресло по одну сторону очага, а сама, заняв другое, подозвала меня к себе.

— Ну что, всё прошло? — спросила она, глядя мне в лицо. — Выплакала своё горе?

— Боюсь, мне никогда его не выплакать.

— Отчего?

— Оттого что меня обвинили несправедливо; и вы, сударыня, и все остальные теперь будете считать меня дурной.

— Мы будем считать тебя такой, какою ты себя покажешь, дитя моё. Продолжай вести себя, как подобает доброй девочке, и ты нас удовлетворишь.

— Правда, мисс Темпл?

— Правда, — сказала она, обнимая меня. — А теперь скажи мне, кто та дама, которую мистер Брокльхерст назвал твоей благодетельницей?

— Миссис Рид, жена моего дяди. Дядя мой умер и оставил меня на её попечение.

— Стало быть, она не по своей воле взяла тебя к себе?

— Нет, сударыня; ей было тяжело это делать; но дядя, как я не раз слышала от прислуги, взял с неё обещание перед смертью, что она всегда будет держать меня при себе.

— Так вот, Джейн, ты ведь знаешь, — а если нет, то я тебе скажу, — что, когда обвиняют преступника, ему всегда дозволяют говорить в своё оправдание. Тебя обвинили во лжи; защищайся передо мною как можешь. Расскажи всё, что память подсказывает тебе как правду; но ничего не прибавляй и не преувеличивай.

В глубине сердца я решила быть как можно сдержаннее — как можно точнее; и, поразмыслив несколько минут, чтобы связно изложить то, что мне предстояло сказать, я поведала ей всю историю моего печального детства. Обессиленная волнением, я говорила спокойнее, чем обычно, когда касалась этой горестной темы; и, помня наставления Элен против потворства обиде, я влила в свой рассказ куда меньше желчи и полыни, чем всегда. Так, сдержанный и упрощённый, он звучал правдоподобнее: я чувствовала, продолжая говорить, что мисс Темпл вполне мне верит.

По ходу рассказа я упомянула, что мистер Ллойд навещал меня после припадка: ибо я никогда не забывала того страшного для меня случая в красной комнате; и, повествуя о нём, я непременно должна была, до некоторой степени, дать волю своему волнению; ибо ничто не могло смягчить в моих воспоминаниях той судороги мучения, что сжала мне сердце, когда миссис Рид отвергла мою исступлённую мольбу о прощении и вторично заперла меня в тёмной комнате, где мерещились призраки.

Я окончила; мисс Темпл несколько минут молча смотрела на меня; потом сказала:

— Я кое-что знаю о мистере Ллойде; я напишу ему; если ответ его совпадёт с твоими словами, ты будешь прилюдно очищена от всякого обвинения; а для меня, Джейн, ты чиста уже теперь.

Она поцеловала меня и, по-прежнему держа подле себя (где я охотно стояла, ибо, по-детски, находила удовольствие в созерцании её лица, её платья, двух-трёх её украшений, её белого лба, её блестящих вьющихся локонов и лучистых тёмных глаз), обратилась к Элен Бёрнс:

— Как ты нынче вечером, Элен? Много ли кашляла сегодня?

— Кажется, не так уж много, сударыня.

— А боль в груди?

— Немного лучше.

Мисс Темпл поднялась, взяла её руку и пощупала пульс; затем вернулась на своё место: садясь, она тихо вздохнула, как я расслышала. Несколько минут она задумчиво молчала, потом, встрепенувшись, весело сказала:

— Но ведь вы обе — мои гостьи сегодня; я должна принять вас как подобает. — Она позвонила в колокольчик.

— Барбара, — сказала она вошедшей служанке, — я ещё не пила чаю; принеси поднос и поставь чашки для этих двух юных барышень.

И вскоре был подан поднос. Какими красивыми казались моим глазам фарфоровые чашки и блестящий чайник, поставленные на маленький круглый столик у огня! Как благоухал пар от напитка и запах поджаренного хлеба! Однако его, к моему смятению (ибо я начинала испытывать голод), я разглядела лишь совсем малую порцию: заметила это и мисс Темпл.

— Барбара, — сказала она, — не можешь ли ты принести ещё немного хлеба с маслом? На троих тут недостаточно.

Барбара вышла и вскоре вернулась:

— Сударыня, миссис Харден говорит, что прислала обычное количество.

Миссис Харден, надо заметить, была экономкой: женщина как раз во вкусе мистера Брокльхерста, состоявшая в равных долях из китового уса и железа.

— Ну что ж, хорошо! — ответила мисс Темпл. — Придётся, видно, обойтись этим, Барбара. — И когда девушка удалилась, она прибавила, улыбаясь: — К счастью, на сей раз в моей власти восполнить недостачу.

Пригласив Элен и меня подсесть к столу и поставив перед каждой из нас чашку чаю с одним восхитительным, но тонким ломтиком поджаренного хлеба, она поднялась, отперла ящик и, достав оттуда свёрток, завёрнутый в бумагу, вскоре открыла нашим взорам изрядных размеров сладкий пирог с тмином.

— Я хотела дать каждой из вас по кусочку с собой, — сказала она, — но раз хлеба так мало, придётся вам съесть его сейчас, — и она принялась щедрой рукою резать ломти.

В тот вечер мы пировали, словно нектаром и амброзией; и не последней отрадой этого угощения была улыбка удовольствия, с какою наша хозяйка смотрела на нас, пока мы утоляли изголодавшийся аппетит теми лакомствами, что она щедро нам предлагала.

Когда чай был выпит и поднос убран, она снова подозвала нас к огню; мы сели по обе стороны от неё, и тут между нею и Элен завязалась беседа, слушать которую было поистине честью.

В облике мисс Темпл всегда была некая безмятежность, некое величие в осанке, некая утончённая благопристойность в речи, не допускавшая уклонения в пылкость, в возбуждённость, в горячность: нечто, что умеряло удовольствие тех, кто смотрел на неё и слушал её, сдерживающим чувством благоговения; таково было и моё чувство теперь; но что до Элен Бёрнс, то я была поражена изумлением.

Подкрепляющая трапеза, яркий огонь, присутствие и доброта любимой наставницы или, быть может, более всего этого нечто в её собственном, ни на кого не похожем уме пробудили в ней её силы. Они проснулись, они разгорелись: сначала они вспыхнули ярким румянцем на её щеках, которые я до этого часа видела лишь бледными и бескровными; затем они засияли влажным блеском её глаз, что вдруг обрели красоту более редкостную, чем у мисс Темпл, — красоту не тонких красок, не длинных ресниц, не изогнутых бровей, а смысла, движения, лучезарности. Потом душа её отразилась на её устах, и речь полилась — из какого источника, не могу сказать. Есть ли у четырнадцатилетней девочки сердце, довольно большое и довольно сильное, чтобы вместить бьющий родник чистого, полного, пылкого красноречия? Таково было свойство речей Элен в тот памятный для меня вечер; дух её словно спешил прожить в самый краткий срок столько, сколько иные проживают за долгую жизнь.

Они беседовали о вещах, о которых я и не слыхивала; о народах и минувших временах; о далёких странах; о тайнах природы, открытых или угаданных; они говорили о книгах — сколько же они прочли! Какими сокровищами знаний они обладали! И казалось, так хорошо знакомы им французские имена и французские писатели; но изумление моё достигло вершины, когда мисс Темпл спросила Элен, не удаётся ли ей порой урвать минутку, чтобы вспомнить латынь, которой учил её отец, и, взяв книгу с полки, велела ей прочесть и разобрать страницу Вергилия; и Элен повиновалась, а благоговение моё возрастало с каждой звучной строкой. Едва она кончила, как колокол возвестил, что пора спать! Медлить было нельзя; мисс Темпл обняла нас обеих и, прижимая к сердцу, сказала:

— Благослови вас Бог, дети мои!

Элен она держала чуть дольше, чем меня; она отпустила её с большей неохотой; именно Элен провожала она взглядом до дверей; именно о ней она вторично издала печальный вздох; ради неё смахнула она слезу со щеки.

Дойдя до спальни, мы услышали голос мисс Скетчерд: она осматривала комоды; она как раз выдвинула ящик Элен Бёрнс, и когда мы вошли, Элен встретил резкий выговор, а затем ей объявили, что назавтра к плечу ей приколют полдюжины небрежно сложенных вещей.

— Мои вещи и вправду были в постыдном беспорядке, — тихо пробормотала мне Элен, — я собиралась их убрать, да забыла.

На следующее утро мисс Скетчерд написала крупными буквами на куске картона слово «Неряха» и повязала его, словно филактерию, вокруг большого, кроткого, разумного и благодушного чела Элен. Она носила его до вечера, терпеливая, без обиды, считая это заслуженным наказанием. Едва мисс Скетчерд удалилась после дневных занятий, я подбежала к Элен, сорвала картонку и швырнула её в огонь: та ярость, на которую сама Элен была неспособна, весь день пылала в моей душе, и горячие, крупные слёзы непрестанно обжигали мне щёки; ибо зрелище её печального смирения причиняло мне нестерпимую боль в сердце.

Примерно через неделю после описанных выше событий мисс Темпл, написавшая мистеру Ллойду, получила от него ответ: оказалось, что сказанное им подтверждало мой рассказ. Мисс Темпл, собрав всю школу, объявила, что было проведено расследование обвинений, выдвинутых против Джейн Эйр, и что она счастлива иметь возможность признать её совершенно очищенной от всякого нарекания. Тогда учительницы пожали мне руку и поцеловали меня, а по рядам моих товарок пробежал одобрительный шёпот.

Освободившись таким образом от тягостного бремени, я с того часа принялась за работу заново, решившись проложить себе путь сквозь всякую трудность: я трудилась усердно, и успех был соразмерен моим стараниям; память моя, от природы не цепкая, крепла от упражнения; занятия оттачивали мой ум; через несколько недель меня перевели в старший класс; менее чем через два месяца мне позволили начать французский и рисование. В один и тот же день я выучила первые два времени глагола «Être» и нарисовала свой первый домик (стены которого, к слову сказать, превосходили наклоном стены Пизанской башни). В ту ночь, ложась спать, я забыла вообразить, по обыкновению, тот бармесидов ужин из горячего печёного картофеля или белого хлеба со свежим молоком, которым привыкла тешить свой внутренний голод; вместо этого я пировала созерцанием воображаемых рисунков, которые видела во тьме, — всё это были плоды моих собственных рук: вольно набросанные дома и деревья, живописные скалы и руины, стада, точно с картин Кёйпа, милые изображения бабочек, порхающих над нераскрывшимися розами, птиц, клюющих спелые вишни, гнёзд крапивника с жемчужно-белыми яйцами, увитых молодыми побегами плюща. Ещё я обдумывала возможность когда-нибудь свободно перевести некий французский рассказец, который мадам Пьеро показала мне в тот день; и эта задача ещё не была решена к моему удовлетворению, как я сладко заснула.

Хорошо сказал Соломон: «Лучше блюдо зелени, и при нём любовь, нежели откормленный бык, и при нём ненависть».

Ныне я не променяла бы Ловуд со всеми его лишениями на Гейтсхед с его повседневной роскошью.