第5章 共38章

ГЛАВА V

Едва пробило пять часов утра девятнадцатого января, как Бесси вошла со свечой в мою каморку и застала меня уже вставшей и почти одетой. Я поднялась за полчаса до её прихода, умылась и оделась при свете заходящего полумесяца, чьи лучи проникали в узкое оконце подле моей кроватки. В тот день мне предстояло покинуть Гейтсхед — в шесть часов утра у ворот сторожки должна была пройти почтовая карета. Из всего дома встала пока одна Бесси; она разожгла огонь в детской, где теперь принялась готовить мне завтрак. Мало кто из детей способен есть, когда мысли полны предстоящим путешествием; не могла и я. Тщетно уговаривая меня проглотить хоть несколько ложек кипячёного молока с хлебом, что она для меня приготовила, Бесси завернула в бумагу несколько печений и сунула их в мою сумку; потом помогла мне надеть тёплую накидку и шляпку и, закутавшись сама в шаль, вместе со мной вышла из детской. Когда мы проходили мимо спальни миссис Рид, она спросила:

— Не зайдёте ли попрощаться с госпожой?

— Нет, Бесси: она вчера вечером сама подошла к моей кроватке, когда ты спустилась ужинать, и сказала, что мне не нужно тревожить её поутру, равно как и кузин; и велела помнить, что она всегда была моим лучшим другом, и говорить о ней и быть ей благодарной сообразно этому.

— Что же вы ответили, мисс?

— Ничего: я укрылась одеялом с головой и отвернулась к стене.

— Это было нехорошо, мисс Джейн.

— Это было совершенно справедливо, Бесси. Твоя госпожа мне не друг: она мне враг.

— Ах, мисс Джейн! Не говорите так!

— Прощай, Гейтсхед! — воскликнула я, когда мы прошли через холл и вышли за парадную дверь.

Луна закатилась, и стояла кромешная тьма; Бесси несла фонарь, и свет его скользил по мокрым ступеням и размытой недавней оттепелью гравийной дороге. Сырым и промозглым было зимнее утро: зубы у меня стучали, пока я торопливо шла по аллее. В сторожке привратника горел огонь; когда мы подошли, жена привратника как раз разводила огонь: мой сундук, снесённый вниз накануне вечером, стоял у двери, перевязанный верёвками. До шести оставалось несколько минут, и вскоре после того, как этот час пробил, далёкий стук колёс возвестил о приближении кареты; я подошла к двери и стала смотреть, как её фонари стремительно надвигаются сквозь мрак.

— Она едет одна? — спросила жена привратника.

— Да.

— А далеко ли?

— Пятьдесят миль.

— Экая даль! Удивляюсь, как это миссис Рид не боится отпускать её так далеко в одиночестве.

Карета подъехала; вот она у ворот, запряжённая четвёркой, с крышей, нагруженной пассажирами; кондуктор и кучер громко торопили; мой сундук подняли наверх; меня оторвали от шеи Бесси, к которой я прильнула, осыпая её поцелуями.

— Смотрите же, берегите её хорошенько! — крикнула она кондуктору, когда тот подсаживал меня внутрь.

— Ладно, ладно! — раздалось в ответ; дверцу захлопнули, чей-то голос выкрикнул «Готово!», и мы покатили. Так была я оторвана от Бесси и от Гейтсхеда; так унеслась в неведомые и, как мнилось мне тогда, далёкие и загадочные края.

Из всей поездки я помню немногое; знаю лишь, что день показался мне непомерно длинным и что мы будто проехали сотни миль дороги. Мы миновали несколько городов, а в одном, очень большом, карета остановилась; лошадей выпрягли, и пассажиры вышли пообедать. Меня внесли в трактир, где кондуктор хотел, чтобы я поела; но так как аппетита у меня не было, он оставил меня в огромной комнате с каминами в обоих концах, с люстрой, свисавшей с потолка, и с маленькой красной галереей высоко под стеной, уставленной музыкальными инструментами. Здесь я долго расхаживала, чувствуя себя странно и смертельно опасаясь, как бы кто-нибудь не вошёл и не похитил меня; ибо я верила в похитителей, чьи подвиги нередко фигурировали в рассказах Бесси у камина. Наконец кондуктор вернулся; меня снова водворили в карету, мой покровитель взобрался на своё место, протрубил в глухой рог, и мы загрохотали прочь по «каменистой мостовой» города Л***.

День клонился к вечеру, сырому и слегка туманному; когда он угасал в сумерках, я начала чувствовать, что мы и впрямь удаляемся всё дальше от Гейтсхеда: города нам больше не попадались; местность менялась; вдоль горизонта вздымались огромные серые холмы; когда сгустились сумерки, мы спустились в долину, тёмную от лесов, и долго после того, как ночь заволокла всё вокруг, я слышала, как дикий ветер несётся меж деревьев.

Убаюканная этим звуком, я наконец уснула; но недолго я дремала, как внезапная остановка разбудила меня; дверца кареты была отворена, и подле неё стояла женщина, похожая на служанку: при свете фонарей я разглядела её лицо и платье.

— Есть тут маленькая девочка по имени Джейн Эйр? — спросила она. Я ответила «да», и меня тотчас вынесли наружу; сундук мой сняли, и карета мигом укатила.

Я вся одеревенела от долгого сидения и была оглушена грохотом и тряской кареты; собравшись с мыслями, я огляделась. Дождь, ветер и мрак наполняли воздух; и всё же я смутно различила перед собой стену и открытую в ней дверь; через эту дверь я прошла со своей новой провожатой, а она заперла её за собою. Теперь стал виден дом или несколько домов — ибо строение раскинулось широко — со множеством окон, в иных из которых горел свет; мы поднялись по широкой, усыпанной галькой, залитой водой дорожке и были впущены в дверь; затем служанка провела меня через коридор в комнату с камином, где и оставила одну.

Я постояла, отогревая онемевшие пальцы над огнём, потом огляделась; свечи не было, но зыбкий свет очага то и дело выхватывал оклеенные обоями стены, ковёр, занавеси, блестящую мебель красного дерева; это была гостиная, не столь просторная и роскошная, как зала в Гейтсхеде, но достаточно уютная. Я силилась разобрать, что изображено на картине, висевшей на стене, когда дверь отворилась и вошла особа со свечой; следом за нею вошла другая.

Первая была высокая дама с тёмными волосами, тёмными глазами и бледным высоким лбом; фигура её была отчасти закутана в шаль, лицо серьёзно, осанка пряма.

— Дитя слишком мало, чтобы отправлять его в путь одного, — сказала она, ставя свечу на стол. Минуту или две она внимательно меня разглядывала, а затем прибавила:

— Её лучше поскорее уложить спать; вид у неё утомлённый. Ты устала? — спросила она, положив руку мне на плечо.

— Немного, сударыня.

— И проголодалась, без сомнения; распорядитесь, чтобы её накормили ужином, прежде чем она ляжет, мисс Миллер. Ты в первый раз покидаешь родителей, чтобы отправиться в школу, моя маленькая?

Я объяснила ей, что у меня нет родителей. Она спросила, давно ли они умерли; потом — сколько мне лет, как меня зовут, умею ли я читать, писать и немного шить; затем ласково коснулась указательным пальцем моей щеки и, промолвив, что «надеется, я буду хорошей девочкой», отпустила меня вместе с мисс Миллер.

Даме, которую я оставила, было, должно быть, лет двадцать девять; та, что пошла со мною, казалась несколькими годами моложе: первая поразила меня голосом, взглядом и всем своим видом. Мисс Миллер была более заурядной; румяная лицом, хотя и с озабоченным выражением, торопливая в походке и движениях, как всякий, кто вечно обременён множеством дел; в ней и впрямь угадывалось то, чем, как я после узнала, она и была, — младшая учительница. Ведомая ею, я проходила из отделения в отделение, из коридора в коридор большого и беспорядочно выстроенного здания; пока наконец, выйдя из полной и несколько унылой тишины, царившей в той части дома, что мы миновали, мы не наткнулись на гул многих голосов и вскоре не вошли в широкую, длинную комнату с большими сосновыми столами, по два в каждом конце, на каждом из которых горела пара свечей, а вокруг на скамьях сидело целое собрание девочек всех возрастов, от девяти-десяти до двадцати лет. При тусклом свете сальных огарков число их показалось мне неисчислимым, хотя в действительности их было не более восьмидесяти; все они были одинаково одеты в коричневые платья странного покроя из грубой шерсти и в длинные холщовые передники. Был час занятий; девочки заучивали урок на завтра, и гул, что я услышала, был слитным итогом их шёпотом повторяемых строк.

Мисс Миллер знаком велела мне сесть на скамью у двери, затем прошла в дальний конец длинной комнаты и крикнула:

— Старшие, соберите учебники и уберите их!

Четыре высокие девочки поднялись из-за разных столов и, обойдя их, собрали книги и унесли прочь. Мисс Миллер снова подала команду:

— Старшие, принесите ужин!

Высокие девочки вышли и вскоре вернулись, каждая с подносом, на котором было разложено что-то, я не разобрала что, а посредине каждого подноса стоял кувшин с водой и кружка. Порции роздали; желающие делали глоток воды — кружка была общей для всех. Когда дошла очередь до меня, я выпила, ибо хотела пить, но еды не тронула: волнение и усталость лишили меня способности есть; теперь, впрочем, я разглядела, что это была тонкая овсяная лепёшка, разломанная на куски.

По окончании трапезы мисс Миллер прочла молитвы, и классы попарно потянулись наверх. Разбитая к тому времени усталостью, я едва обратила внимание на то, какова была спальня, — заметила лишь, что, подобно классной комнате, она была очень длинной. В эту ночь мне предстояло спать вместе с мисс Миллер; она помогла мне раздеться; когда я легла, я окинула взглядом длинные ряды кроватей, каждая из которых быстро заполнялась двумя жильцами; через десять минут единственную свечу погасили, и среди тишины и полной темноты я уснула.

Ночь пролетела быстро: я была слишком утомлена, чтобы видеть сны; лишь однажды я пробудилась, услышав, как ветер бушует яростными порывами, а дождь льёт потоками, и почувствовав, что мисс Миллер легла рядом со мною. Когда я снова открыла глаза, громко звонил колокол; девочки уже встали и одевались; день ещё не занимался, и в комнате горело два-три ночника. Я тоже нехотя поднялась; стоял лютый холод, и я оделась, как могла, дрожа всем телом, и умылась, когда освободился таз, что случилось не сразу, ибо один таз приходился на шесть девочек, а стояли они на подставках посреди комнаты. Снова зазвонил колокол: все выстроились попарно и в таком порядке спустились по лестнице и вошли в холодную, тускло освещённую классную комнату; здесь мисс Миллер прочла молитвы, а затем крикнула:

— Стройтесь по классам!

Несколько минут длилась великая суматоха, во время которой мисс Миллер то и дело восклицала: «Тихо!» и «Порядок!» Когда суматоха улеглась, я увидела, что все выстроились в четыре полукруга перед четырьмя стульями, расставленными у четырёх столов; у всех в руках были книги, а на каждом столе, перед пустующим стулом, лежала большая книга, похожая на Библию. Наступила пауза в несколько секунд, заполненная тихим неясным гулом голосов; мисс Миллер расхаживала от класса к классу, унимая этот смутный шум.

Вдали звякнул колокольчик: тотчас в комнату вошли три дамы, каждая направилась к своему столу и заняла место; мисс Миллер уселась на четвёртый пустующий стул, тот, что был ближе всех к двери и вокруг которого собрались самые маленькие; к этому младшему классу подозвали и меня, поставив в самый конец.

Начались занятия: прочли молитву дня, затем произнесли известные тексты Писания, а за ними последовало долгое чтение глав из Библии, длившееся целый час. К тому времени, как это упражнение завершилось, совсем рассвело. Неутомимый колокол зазвонил в четвёртый раз: классы выстроили и повели в другую комнату завтракать — как же я обрадовалась при мысли, что наконец-то поем! Я почти изнемогала от голода, так мало проглотив накануне.

Столовая была большой, низкой, мрачной комнатой; на двух длинных столах дымились миски с чем-то горячим, что, однако, к моему ужасу, издавало запах отнюдь не соблазнительный. Я увидела всеобщее проявление недовольства, когда чад этой трапезы достиг ноздрей тех, кому предстояло её проглотить; из головы шествия, от высоких девочек первого класса, донёсся шёпот:

— Мерзость! Каша опять пригорела!

— Тихо! — воскликнул чей-то голос; не мисс Миллер, а одной из старших учительниц, маленькой смуглой особы, нарядно одетой, но с несколько угрюмым видом, которая уселась во главе одного стола, тогда как за другим председательствовала дама попышнее. Я тщетно искала глазами ту, которую впервые увидела накануне вечером; её не было видно; мисс Миллер заняла место в конце стола, где сидела я, а странная пожилая дама иностранной наружности — учительница французского, как я узнала после, — заняла соответствующее место за другим столом. Прочли долгую молитву, пропели гимн; затем служанка внесла чай для учительниц, и трапеза началась.

Изголодавшаяся и теперь совсем ослабевшая, я проглотила ложку-другую своей порции, не думая о её вкусе; но, едва притупив первый голод, я поняла, что имею дело с отвратительным месивом; пригорелая каша почти так же скверна, как гнилой картофель; самый голод скоро отступает перед нею. Ложки двигались медленно: я видела, как каждая девочка пробует свою еду и силится её проглотить; но в большинстве случаев усилия эти скоро оставлялись. Завтрак кончился, а никто не позавтракал. Вознеся благодарность за то, чего мы не получили, и пропев второй гимн, все покинули столовую и перешли в классную комнату. Я выходила одной из последних и, проходя мимо столов, увидела, как одна учительница взяла миску с кашей и попробовала её; она взглянула на остальных; на всех лицах выражалось неудовольствие, и одна из них, полная, прошептала:

— Гадость какая! Просто позор!

Прошло с четверть часа, прежде чем занятия возобновились, и всё это время в классной комнате царило блаженное оживление; в эти минуты, казалось, дозволялось говорить громко и свободнее обычного, и девочки вовсю пользовались своим правом. Весь разговор вертелся вокруг завтрака, который все до единой честили на чём свет стоит. Бедняжки! то было единственное их утешение. Из учительниц в комнате оставалась теперь только мисс Миллер: вокруг неё столпилась кучка рослых девиц, и они что-то говорили ей с суровыми и угрюмыми жестами. С чьих-то губ слетело имя мистера Брокльхерста; при этом мисс Миллер неодобрительно покачала головой, но не особенно старалась унять всеобщее возмущение — без сомнения, она разделяла его.

Часы в классной пробили девять; мисс Миллер оставила свой кружок и, встав посреди комнаты, крикнула:

— Тишина! По местам!

Дисциплина взяла верх: через пять минут беспорядочная толпа обратилась в стройные ряды, и относительная тишина усмирила вавилонский гам голосов. Старшие учительницы теперь пунктуально заняли свои места, но всё ещё как будто чего-то ждали. Рассевшись на скамьях вдоль стен комнаты, восемьдесят девочек сидели неподвижно и прямо; странное это было собрание — все с гладко зачёсанными от лица волосами, ни единого локона; в коричневых платьях, глухих, с узким рюшем вокруг шеи, с маленькими холщовыми кармашками (чем-то напоминавшими кошель горца), привязанными спереди к платью и предназначенными служить сумкой для рукоделия; все также в шерстяных чулках и грубых деревенских башмаках, застёгнутых на медные пряжки. Более двадцати из тех, кто носил этот наряд, были уже взрослые девушки, вернее сказать, молодые женщины; одежда шла им дурно и придавала оттенок нелепости даже самым хорошеньким.

Я всё ещё разглядывала их, а по временам присматривалась и к учительницам — из которых ни одна не пришлась мне вполне по душе, ибо полная была грубовата, смуглая — не в меру сурова, иностранка — резка и уродлива, а мисс Миллер, бедняжка, выглядела багровой, обветренной и измотанной, — как вдруг, пока взгляд мой блуждал от лица к лицу, вся школа поднялась разом, точно движимая единой пружиной.

Что случилось? Никакой команды я не слышала — и растерялась. Прежде чем я успела прийти в себя, классы снова расселись; но так как все глаза устремились теперь в одну точку, мой взор последовал за общим направлением и встретил ту особу, что приняла меня накануне вечером. Она стояла в дальнем конце длинной комнаты, у камина — ибо камин был с каждого края, — и молча, с важностью оглядывала два ряда девочек. Мисс Миллер, подойдя, как будто задала ей вопрос и, получив ответ, вернулась на своё место и сказала громко:

— Старшая первого класса, принесите глобусы!

Пока распоряжение исполнялось, дама, к которой обращались, медленно прошла по комнате. Должно быть, у меня немалая способность к почитанию, ибо я и поныне храню то чувство благоговейного восхищения, с каким взгляд мой следовал за её шагами. Теперь, при ярком свете дня, она казалась высокой, светлой и стройной; карие глаза с добрым сиянием в радужках и тонким узором длинных ресниц вокруг оттеняли белизну её высокого лба; на каждом виске волосы её, очень тёмно-каштановые, лежали круглыми буклями, по моде тех времён, когда не в ходу были ни гладкие пряди, ни длинные локоны; платье её, тоже по тогдашней моде, было из лиловой ткани, оживлённое чем-то вроде испанской отделки из чёрного бархата; золотые часы (тогда часы были не столь обычны, как ныне) поблёскивали у её пояса. Пусть читатель прибавит, чтобы завершить картину, тонкие черты лица; цвет кожи хотя и бледный, но ясный; величавый вид и осанку — и он получит, по крайней мере настолько, насколько это способны передать слова, верное представление о наружности мисс Темпл — Марии Темпл, как я после увидела это имя, начертанное в молитвеннике, который мне доверили нести в церковь.

Начальница Ловуда (ибо таково было звание этой дамы), заняв место перед парой глобусов, поставленных на один из столов, созвала вокруг себя первый класс и принялась давать урок географии; младшие классы разобрали учительницы; повторение истории, грамматики и прочего длилось час; за ним последовали чистописание и арифметика, а мисс Темпл давала уроки музыки некоторым старшим девочкам. Продолжительность каждого урока отмерялась часами, которые наконец пробили двенадцать. Начальница поднялась.

— Мне нужно сказать несколько слов ученицам, — произнесла она.

Гул, поднявшийся было по окончании занятий, уже прорывался наружу, но при звуке её голоса стих. Она продолжала:

— Нынче утром вам подали завтрак, которого вы не смогли есть; вы, должно быть, голодны. Я распорядилась, чтобы всем подали полдник — хлеб с сыром.

Учительницы взглянули на неё с некоторым удивлением.

— Это делается под мою ответственность, — прибавила она пояснительным тоном, обращаясь к ним, и тотчас же вышла из комнаты.

Хлеб с сыром вскоре внесли и раздали, к великой радости и подкреплению всей школы. Затем последовала команда: «В сад!» Каждая надела грубую соломенную шляпку с завязками из цветного ситца и накидку из серой байки. Меня снарядили так же, и, следуя за общим потоком, я вышла на воздух.

Сад представлял собою обширную огороженную площадку, окружённую стенами столь высокими, что за ними не открывалось ни малейшего вида; вдоль одной стороны тянулась крытая веранда, а широкие дорожки окаймляли среднее пространство, разделённое на десятки маленьких грядок: грядки эти были отведены ученицам под их собственные садики, и у каждой был свой владелец. Полные цветов, они, без сомнения, выглядели бы прелестно; но теперь, в конце января, всё было тронуто зимним увяданием и бурым тленом. Я вздрогнула, стоя и оглядываясь вокруг: день был не для прогулок под открытым небом — не то чтобы дождливый, но помрачённый моросящим жёлтым туманом; под ногами всё ещё хлюпало от вчерашних потоков. Те, что покрепче, бегали и затевали шумные игры, но многие бледные и худенькие сбились в кучу под верандой, ища укрытия и тепла; и среди них, по мере того как густой туман пробирался к их дрожащим тельцам, я то и дело слышала глухой кашель.

До сих пор я не сказала ни с кем ни слова, да и на меня, казалось, никто не обращал внимания; я стояла в полном одиночестве — но к этому чувству отчуждённости я привыкла, и оно не слишком меня угнетало. Я прислонилась к столбу веранды, поплотнее закуталась в серую накидку и, стараясь забыть о холоде, кусавшем меня снаружи, и о неутолённом голоде, глодавшем меня изнутри, предалась созерцанию и раздумьям. Мысли мои были слишком смутны и обрывочны, чтобы стоило их записывать: я и сама ещё едва понимала, где нахожусь; Гейтсхед и вся моя прошлая жизнь словно уплыли на неизмеримое расстояние; настоящее было туманно и странно, а о будущем я не могла и гадать. Я оглядела монастырского вида сад, а потом подняла глаза на дом — большое здание, половина которого казалась серой и старой, а другая совсем новой. Новая часть, где помещались классная и спальня, была освещена окнами с переплётами и решётками, придававшими ей церковный облик; каменная плита над дверью несла надпись:

ЛОВУДСКИЙ ПРИЮТ.

Сия часть отстроена заново в лето Господне —— Наоми Брокльхерст из Брокльхерст-Холла в сём графстве.

«Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». — Ев. от Матфея, гл. V, ст. 16.

Я перечитывала эти слова снова и снова: я чувствовала, что за ними кроется какой-то смысл, и не могла вполне постигнуть их значение. Я всё ещё раздумывала над словом «приют» и силилась уловить связь между первыми словами и стихом из Писания, когда звук кашля прямо за спиной заставил меня обернуться. Я увидела девочку, сидевшую поблизости на каменной скамье; она склонилась над книгой, чтением которой, казалось, была поглощена: с того места, где я стояла, мне было видно заглавие — «Расселас»; название это показалось мне странным и оттого притягательным. Переворачивая страницу, она случайно подняла глаза, и я тут же спросила её:

— Интересная у тебя книга? — У меня уже родилось намерение попросить её как-нибудь дать мне эту книгу.

— Мне нравится, — ответила она после секундной паузы, во время которой оглядела меня.

— А про что она? — продолжала я. Едва ли я знаю, откуда взялась у меня смелость завязать таким образом разговор с незнакомкой; поступок этот шёл вразрез с моей натурой и привычками, но, думаю, её занятие задело во мне какую-то родственную струну: ведь я тоже любила читать, хоть и всякий вздор, детские пустяки; ничего серьёзного или основательного я не могла ни переварить, ни постичь.

— Можешь посмотреть, — ответила девочка, протягивая мне книгу.

Я взяла её; беглый просмотр убедил меня, что содержание менее увлекательно, чем заглавие: «Расселас» показался скучным моему легкомысленному вкусу; я не увидела ничего о феях, ничего о джиннах; ни единого яркого разнообразия не разлилось по мелко напечатанным страницам. Я вернула ей книгу; она приняла её спокойно и, не говоря ни слова, готова была вновь погрузиться в прежнее прилежное настроение; но я снова осмелилась её потревожить:

— Не можешь ли ты объяснить мне, что означает надпись на том камне над дверью? Что такое Ловудский приют?

— Это дом, куда ты приехала жить.

— А почему его зовут приютом? Он чем-нибудь отличается от других школ?

— Отчасти это благотворительная школа: ты, и я, и все мы — призреваемые дети. Ты, наверное, сирота: разве у тебя не умер отец или мать?

— Оба умерли, когда я себя ещё не помнила.

— Ну вот, все девочки здесь потеряли либо одного, либо обоих родителей, и это заведение зовётся приютом для воспитания сирот.

— И мы не платим денег? Нас содержат даром?

— Мы платим, или наши родные платят, по пятнадцать фунтов в год за каждую.

— Так почему же нас зовут призреваемыми детьми?

— Потому что пятнадцати фунтов не хватает на содержание и обучение, а недостаток восполняется пожертвованиями.

— Кто же жертвует?

— Разные благодетельные дамы и господа в здешних краях и в Лондоне.

— Кто была Наоми Брокльхерст?

— Та дама, что выстроила новую часть этого дома, как гласит плита, и чей сын надзирает и распоряжается здесь всем.

— Почему?

— Потому что он казначей и управитель заведения.

— Значит, этот дом не принадлежит той высокой даме, что носит часы и велела дать нам хлеба с сыром?

— Мисс Темпл? О нет! Хотела бы я, чтоб принадлежал: она за всё, что делает, отвечает перед мистером Брокльхерстом. Мистер Брокльхерст покупает всю нашу пищу и всю нашу одежду.

— Он живёт здесь?

— Нет — в двух милях отсюда, в большом поместье.

— Он хороший человек?

— Он священник, и говорят, что он делает много добра.

— Ты сказала, что высокую даму зовут мисс Темпл?

— Да.

— А как зовут других учительниц?

— Ту, с красными щеками, зовут мисс Смит; она заведует рукоделием и кроит — ведь мы шьём себе одежду сами, и платья, и накидки, и всё прочее; маленькая, с чёрными волосами, — мисс Скетчерд; она преподаёт историю и грамматику и выслушивает повторение во втором классе; а та, что в шали, с носовым платком, привязанным сбоку жёлтой лентой, — мадам Пьеро: она из Лилля, что во Франции, и учит французскому.

— Тебе нравятся учительницы?

— Пожалуй.

— Тебе нравится та маленькая чёрная и мадам ——? Я не могу произнести её имя, как ты.

— Мисс Скетчерд вспыльчива — надо остерегаться её сердить; мадам Пьеро женщина неплохая.

— Но мисс Темпл лучше всех — правда?

— Мисс Темпл очень добрая и очень умная; она выше остальных, потому что знает куда больше, чем они.

— Ты давно здесь?

— Два года.

— Ты сирота?

— У меня умерла мать.

— Ты счастлива здесь?

— Ты задаёшь слишком много вопросов. Я и так дала тебе достаточно ответов; теперь я хочу почитать.

Но в этот миг раздался призыв к обеду; все снова вошли в дом. Запах, наполнявший теперь столовую, был едва ли аппетитнее того, что услаждал наши ноздри за завтраком: обед подавали в двух огромных лужёных сосудах, откуда поднимался густой пар, отдававший прогорклым жиром. Я обнаружила, что кушанье состоит из скверного картофеля и странных клочков ржавого мяса, перемешанных и сваренных вместе. Этого варева каждой ученице досталось по довольно щедрой тарелке. Я ела, сколько могла, и гадала про себя, всякий ли день еда будет такою.

После обеда мы тотчас же перешли в классную; занятия возобновились и продолжались до пяти часов.

Единственным примечательным событием этого дня было то, что я увидела, как девочку, с которой разговаривала на веранде, мисс Скетчерд с позором прогнала с урока истории и поставила посреди большой классной комнаты. Наказание показалось мне в высшей степени постыдным, особенно для такой большой девочки — на вид ей было тринадцать, а то и больше. Я ожидала, что она выкажет признаки глубокого огорчения и стыда; но, к моему удивлению, она не заплакала и не покраснела: спокойная, хоть и серьёзная, она стояла в самом средоточии всех взглядов. «Как она может сносить это так тихо, так твёрдо?» — спрашивала я себя. «Будь я на её месте, мне кажется, я желала бы, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. А она словно думает о чём-то, что выше её наказания, выше её положения: о чём-то, что не вокруг неё и не перед нею. Я слыхала про грёзы наяву — уж не грезит ли она сейчас? Глаза её устремлены в пол, но я уверена, что они его не видят — взор её как будто обращён внутрь, ушёл вглубь её сердца: она смотрит на то, что помнит, я думаю, а не на то, что и вправду перед ней. Хотела бы я знать, что она за девочка — хорошая или дурная».

Вскоре после пяти часов пополудни нам подали ещё одну трапезу, состоявшую из небольшой кружки кофе и половины ломтя чёрного хлеба. Я с наслаждением проглотила свой хлеб и выпила кофе; но я была бы рада и вдвое большему — голод всё ещё мучил меня. Затем последовали полчаса отдыха, потом занятия; потом стакан воды и кусок овсяной лепёшки, молитва — и постель. Таков был мой первый день в Ловуде.