第26章 共38章

ГЛАВА XXVI

В семь часов Софи пришла одевать меня и провозилась над этим так долго — до того долго, что мистер Рочестер, потеряв, должно быть, терпение от моей нерасторопности, послал наверх спросить, отчего я не иду. Она как раз прикалывала брошью к моим волосам фату (в конце концов это оказался простой квадрат тонкого блонда); я поспешила выскользнуть из-под её рук, едва только смогла.

— Постойте! — воскликнула она по-французски. — Взгляните на себя в зеркало: вы ведь ни разу и не глянули.

Я обернулась у двери и увидела фигуру в белом наряде и под фатою, так мало похожую на меня прежнюю, что она показалась мне едва ли не изображением чужого человека. «Джейн!» — окликнул чей-то голос, и я торопливо сошла вниз. У подножия лестницы меня встретил мистер Рочестер.

— Копуша! — сказал он. — Мозг мой пылает от нетерпения, а вы так медлите!

Он ввёл меня в столовую, оглядел с ног до головы пронизывающим взором, объявил, что я «прекрасна, как лилия, и не только гордость его жизни, но и услада его очей», а затем, сказав, что даёт мне на завтрак всего десять минут, позвонил в колокольчик. Явился один из недавно нанятых им слуг — лакей.

— Джон закладывает карету?

— Да, сэр.

— Багаж снесли вниз?

— Как раз сносят, сэр.

— Ступайте в церковь: посмотрите, там ли мистер Вуд (священник) и причётник, и вернитесь доложить мне.

Церковь, как известно читателю, стояла сразу за воротами; лакей скоро вернулся.

— Мистер Вуд в ризнице, сэр, облачается в стихарь.

— А карета?

— Лошадей запрягают.

— В церковь она нам не понадобится; но пусть будет готова к той минуте, как мы вернёмся: все сундуки и багаж уложены и увязаны, а кучер на козлах.

— Слушаю, сэр.

— Джейн, вы готовы?

Я встала. Не было ни шаферов, ни подружек, ни родственников, которых надо было бы ждать или расставлять по местам: никого, кроме мистера Рочестера и меня. Миссис Фэйрфакс стояла в холле, когда мы проходили. Я охотно сказала бы ей слово, но руку мою сжимали, точно железными тисками; меня увлекали таким широким шагом, что я едва поспевала; а взглянуть в лицо мистера Рочестера значило понять, что ни секунды промедления не будет допущено ни ради чего. Не знаю, глядел ли когда-нибудь так иной жених — весь устремлённый к одной цели, до мрачности непреклонный; и у кого ещё под столь суровыми бровями пылали такие огненные, сверкающие глаза.

Не знаю, ясен был день или ненастен; спускаясь по аллее, я не глядела ни на небо, ни на землю: сердце моё было при моих глазах, и оба словно переселились в самого мистера Рочестера. Мне хотелось разглядеть то незримое, на что он, идя, будто впивался взглядом, лютым и грозным. Мне хотелось ощутить те мысли, чью силу он, казалось, грудью встречал и превозмогал.

У калитки погоста он остановился: он заметил, что я совсем задохнулась.

— Жесток ли я в любви своей? — сказал он. — Повремените мгновение: обопритесь на меня, Джейн.

И теперь я могу воскресить в памяти эту картину: серый старый Божий дом, спокойно возносящийся передо мною, грач, что кружил над шпилем, багряное утреннее небо за ним. Помню и что-то о зелёных могильных холмиках; не забыла я и двух незнакомцев, бродивших меж низких бугорков и читавших надписи, высеченные на немногих замшелых надгробьях. Я обратила на них внимание оттого, что, завидев нас, они прошли к задней стороне церкви; и я не сомневалась, что они войдут через боковую дверь и будут свидетелями обряда. Мистер Рочестер их не заметил; он пристально вглядывался в моё лицо, с которого, полагаю, на миг отхлынула кровь: я чувствовала испарину на лбу, а щёки и губы у меня похолодели. Когда же я оправилась — а это случилось скоро, — он повёл меня, бережно ступая, вверх по дорожке к паперти.

Мы вошли в тихий, скромный храм; священник в белом стихаре ожидал у невысокого престола, причётник стоял рядом. Всё было недвижно: лишь две тени шевелились в дальнем углу. Догадка моя оказалась верна: незнакомцы проскользнули внутрь прежде нас и теперь стояли у склепа Рочестеров, спиною к нам, разглядывая сквозь решётку старую, потемневшую от времени мраморную гробницу, где коленопреклонённый ангел охранял останки Дамера де Рочестера, павшего при Марстон-Муре во времена гражданских войн, и Элизабет, жены его.

Мы заняли своё место у ограды перед причастием. Заслышав позади себя осторожные шаги, я оглянулась через плечо: один из незнакомцев — по всему видно, джентльмен — приближался к алтарной части. Служба началась. Было произнесено разъяснение о смысле брака; затем священник ступил ещё на шаг вперёд и, слегка склонясь к мистеру Рочестеру, продолжал:

— Заклинаю и вопрошаю вас обоих (ибо вы ответите в грозный день Судный, когда откроются тайны всех сердец): если ведома кому-либо из вас помеха, по коей вы не можете законно сочетаться браком, исповедуйте её ныне; ибо да будет вам ведомо, что все, кто соединён иначе, нежели дозволяет слово Божие, не Богом соединены, и брак их незаконен.

Он умолк, как велит обычай. Когда же за этой фразою пауза бывает нарушена ответом? Едва ли раз в столетие. И священник, не подымавший глаз от книги и лишь на миг задержавший дыхание, готов был продолжать: рука его уже простёрлась к мистеру Рочестеру, а губы разомкнулись, чтобы спросить: «Берёшь ли ты эту женщину в законные жёны?» — как вдруг раздался внятный, близкий голос:

— Венчание не может продолжаться: я объявляю о существовании помехи.

Священник поднял глаза на говорившего и застыл безмолвно; причётник сделал то же; мистер Рочестер чуть качнулся, словно под ногами его прокатилось землетрясение; но, встав твёрже и не повернув ни головы, ни глаз, он сказал: «Продолжайте».

Глубокая тишина воцарилась, когда он произнёс это слово низким, но глубоким голосом. Немного погодя мистер Вуд сказал:

— Я не могу продолжать без некоторого расследования того, что было заявлено, и без доказательств истинности или ложности сего.

— Обряд решительно прерван, — присовокупил голос за нашими спинами. — Я в состоянии доказать своё утверждение: непреодолимая помеха к сему браку существует.

Мистер Рочестер слышал, но не внимал: он стоял упрямый и застывший, не двигаясь, а лишь завладев моей рукою. Каким горячим и крепким было его пожатие! И как походил на глыбу, высеченную из мрамора, его бледный, твёрдый, тяжёлый лоб в эту минуту! Как сверкали его глаза, всё ещё зоркие и при том дикие в своей глубине!

Мистер Вуд, казалось, растерялся.

— Какого рода эта помеха? — спросил он. — Быть может, её удастся устранить — объяснить?

— Едва ли, — последовал ответ. — Я назвал её непреодолимою и говорю, взвесив каждое слово.

Говоривший вышел вперёд и облокотился на ограду. Он продолжал, произнося каждое слово отчётливо, спокойно, ровно, но негромко:

— Она попросту заключается в существовании прежнего брака. У мистера Рочестера есть жена, и она ныне жива.

Нервы мои отозвались на эти тихо сказанные слова так, как не отзывались никогда на гром; кровь моя ощутила их тонкую жестокость, как не ощущала ни мороза, ни огня; но я была собранна и не грозила лишиться чувств. Я взглянула на мистера Рочестера; я заставила его взглянуть на меня. Всё лицо его было бесцветным камнем; глаза — и искрою, и кремнём. Он ничего не отрицал; он словно готов был бросить вызов всему на свете. Не говоря ни слова, не улыбаясь, будто и не признавая во мне живого человека, он лишь обвил рукою мой стан и приковал меня к своему боку.

— Кто вы такой? — спросил он у незваного гостя.

— Меня зовут Бриггс, я стряпчий с улицы —— в Лондоне.

— И вы желаете навязать мне жену?

— Я желаю напомнить вам о существовании вашей супруги, сэр, — которую закон признаёт, если вы того не делаете.

— Одолжите меня рассказом о ней — её именем, её происхождением, её местопребыванием.

— Извольте. — Мистер Бриггс спокойно вынул из кармана бумагу и прочёл её ровным, официальным, гнусавым голосом: — «Я утверждаю и могу доказать, что двадцатого октября года —— (пятнадцать лет тому назад) Эдвард Фэйрфакс Рочестер из Торнфилд-Холла в графстве —— и из Ферндин-Мэнора в ——шире, Англия, был обвенчан с моей сестрою, Бертою Антуанеттой Мэзон, дочерью Джонаса Мэзона, купца, и Антуанетты, жены его, креолки, в церкви —— города Спаниш-Таун на Ямайке. Запись о браке находится в книгах той церкви — копия её ныне в моём владении. Подписано: Ричард Мэзон».

— Это — если документ подлинный — может доказать, что я был женат, но не доказывает, что упомянутая в нём как моя жена женщина ещё жива.

— Три месяца назад она была жива, — возразил стряпчий.

— Откуда вы знаете?

— У меня есть свидетель этого, чьё показание даже вы, сэр, вряд ли опровергнете.

— Представьте его — или ступайте к чёрту.

— Я представлю его сейчас же — он здесь. Мистер Мэзон, будьте любезны выйти вперёд.

Мистер Рочестер, услышав это имя, стиснул зубы; его к тому же охватила сильная судорожная дрожь; стоя так близко к нему, я ощутила, как сотрясение ярости или отчаяния пробежало по всему его телу. Второй незнакомец, доселе державшийся в отдалении, теперь приблизился; бледное лицо выглянуло из-за плеча стряпчего — да, то был сам Мэзон. Мистер Рочестер обернулся и вперил в него взгляд. Глаза его, как я не раз говорила, были черны: теперь в их мраке зажёгся жёлтый, нет — кровавый огонь; и лицо его вспыхнуло — оливковые щёки и бескровный лоб залились румянцем, словно от разгорающегося, восходящего к ним сердечного пламени; и он шевельнулся, поднял свою могучую руку — он мог бы ударить Мэзона, повергнуть его на церковный пол, беспощадным ударом вышибить дух из его тела, — но Мэзон отпрянул и слабо вскрикнул: «Боже правый!» Презрение остудило мистера Рочестера — страсть его угасла, будто сгубленная внезапной порчей; он лишь спросил: «Что имеешь ты сказать?»

Невнятный ответ сорвался с побелевших губ Мэзона.

— Пусть меня чёрт возьмёт, если ты не в силах ответить внятно. Ещё раз спрашиваю: что имеешь ты сказать?

— Сэр... сэр, — перебил священник, — не забывайте, что вы в святом месте. — Затем, обратясь к Мэзону, он мягко спросил: — Известно ли вам, сэр, жива ли ещё супруга этого джентльмена?

— Смелее, — понукал стряпчий, — говорите.

— Она ныне живёт в Торнфилд-Холле, — сказал Мэзон более членораздельно. — Я видел её там в апреле прошлого года. Я её брат.

— В Торнфилд-Холле! — вскричал священник. — Быть не может! Я давний житель здешних мест, сэр, и никогда не слыхал о какой-либо миссис Рочестер в Торнфилд-Холле.

Я увидела, как мрачная усмешка искривила губы мистера Рочестера, и он пробормотал:

— Ещё бы, клянусь Богом! Я позаботился о том, чтобы никто не услышал о ней — или о ней под этим именем.

Он задумался — минут десять держал совет с самим собою; он принял решение и объявил его:

— Довольно! Пусть всё разом вырвется наружу, как пуля из ствола. Вуд, закройте книгу и снимите стихарь; Джон Грин (это причётнику), покиньте церковь: венчания сегодня не будет. — Тот повиновался.

Мистер Рочестер продолжал, дерзко и отчаянно:

— Двоежёнство — гадкое слово! Однако я намеревался стать двоежёнцем; но судьба меня перехитрила, или Провидение меня остановило — быть может, последнее. Сейчас я немногим лучше дьявола; и, как сказал бы мне вон тот мой пастырь, без сомнения, заслуживаю суровейшего суда Божия, вплоть до неугасимого огня и бессмертного червя. Господа, замысел мой сорван — то, что говорит этот стряпчий со своим клиентом, правда: я был женат, и женщина, с которою я обвенчался, жива! Вы говорите, Вуд, что никогда не слыхали о миссис Рочестер в том доме там, наверху; но, смею думать, вы не раз приклоняли ухо к пересудам о таинственной помешанной, содержимой там под стражей и надзором. Иные нашёптывали вам, будто она моя незаконнорождённая единокровная сестра; иные — будто отвергнутая мною любовница. Ныне я извещаю вас, что она моя жена, с которою я обвенчался пятнадцать лет тому назад, — по имени Берта Мэзон; сестра вот этой решительной особы, что теперь, с трясущимися членами и побелевшими щеками, показывает вам, какое стойкое сердце способны носить в себе мужчины. Приободрись, Дик! Не бойся меня! Я скорее ударил бы женщину, чем тебя. Берта Мэзон безумна, и происходит она из безумного рода — идиоты и маньяки на протяжении трёх поколений! Мать её, креолка, была разом и помешанной, и пьяницею! — как я обнаружил, женившись на её дочери, ибо о семейных тайнах они прежде молчали. Берта, как послушное дитя, во всём подражала родительнице. У меня была очаровательная спутница — чистая, мудрая, скромная: можете вообразить, каким счастливцем я был. Через какие только богатые сцены я прошёл! О, опыт мой был поистине райским, если бы вы только знали! Но я не обязан вам дальнейшими объяснениями. Бриггс, Вуд, Мэзон, я приглашаю вас всех подняться в дом и навестить пациентку миссис Пул — и мою жену! Вы увидите, какое существо меня обманом заставили взять в супруги, и рассудите, имел ли я право нарушить договор и искать сочувствия хоть у чего-нибудь по крайней мере человеческого. Эта девушка, — продолжал он, глядя на меня, — знала о мерзкой тайне не более вашего, Вуд: она полагала, что всё честно и законно; и не подозревала, что её заманивают в притворный союз с обманутым несчастным, уже связанным со скверной, безумной и озверевшей супругою! Идёмте все — за мной!

Всё ещё крепко держа меня, он вышел из церкви; трое джентльменов последовали за ним. У парадной двери дома мы застали карету.

— Отведи её обратно в каретный сарай, Джон, — холодно сказал мистер Рочестер, — сегодня она не понадобится.

При входе нашем миссис Фэйрфакс, Адель, Софи, Лия двинулись нам навстречу, чтобы приветствовать нас.

— Кру-гом — все до единого! — вскричал хозяин. — Прочь с вашими поздравлениями! Кому они нужны? Не мне! Они опоздали на пятнадцать лет!

Он прошёл дальше и стал подниматься по лестнице, по-прежнему держа мою руку и по-прежнему знаком призывая джентльменов следовать за ним, что они и сделали. Мы поднялись по первой лестнице, прошли галереей, добрались до третьего этажа: низкая чёрная дверь, отворённая универсальным ключом мистера Рочестера, впустила нас в обитую гобеленами комнату с большою кроватью и живописным шкафом-кабинетом.

— Ты знаешь это место, Мэзон, — сказал наш вожатый. — Здесь она искусала и исколола тебя.

Он приподнял гобелены со стены, открыв вторую дверь: её он тоже отворил. В комнате без окна горел огонь, огороженный высокой прочной решёткой, и с потолка на цепи свисала лампа. Грейс Пул склонилась над огнём, видимо, что-то стряпая в кастрюльке. В густой тени, в дальнем конце комнаты, взад и вперёд металась какая-то фигура. Что это было, зверь или человек, с первого взгляда понять было нельзя: оно ползало, казалось, на четвереньках; оно хватало и рычало, точно какое-то диковинное дикое животное; но оно было прикрыто одеждой, а копна тёмных, седеющих волос, дикая, как грива, скрывала его голову и лицо.

— Доброе утро, миссис Пул! — сказал мистер Рочестер. — Как поживаете? И как сегодня ваша подопечная?

— Терпимо, сэр, благодарю вас, — ответила Грейс, осторожно снимая кипящее варево на плиту. — Огрызается, но не буйствует.

Свирепый вопль словно опроверг её благоприятный отчёт: одетая гиена поднялась и во весь рост встала на задние лапы.

— Ах, сэр, она вас увидела! — воскликнула Грейс. — Вам лучше не задерживаться.

— Всего несколько мгновений, Грейс: вы должны позволить мне несколько мгновений.

— Тогда будьте осторожны, сэр! Ради Бога, будьте осторожны!

Безумная взревела; она раздвинула свои косматые пряди на лице и дико уставилась на посетителей. Я хорошо узнала это багровое лицо, эти вздутые черты. Миссис Пул шагнула вперёд.

— Не суйтесь, — сказал мистер Рочестер, отталкивая её в сторону. — Ножа у неё теперь, полагаю, нет, а я начеку.

— Никогда не знаешь, что у неё есть, сэр: она так хитра; смертному уму не постичь её коварства.

— Нам лучше уйти от неё, — прошептал Мэзон.

— Убирайся к дьяволу! — таков был совет его шурина.

— Берегись! — крикнула Грейс. Трое джентльменов разом отпрянули. Мистер Рочестер отбросил меня за спину; помешанная прыгнула и злобно вцепилась ему в горло, впившись зубами в его щёку: они схватились. Это была рослая женщина, ростом почти вровень со своим мужем, да к тому же грузная; в борьбе она обнаружила мужскую силу — не раз она едва не задушила его, атлета. Он мог бы усмирить её метким ударом, но не желал бить: он лишь боролся. Наконец он одолел её руки; Грейс Пул подала ему верёвку, и он скрутил их за её спиной; ещё одной верёвкой, оказавшейся под рукой, он привязал её к стулу. Всё это совершалось под самые свирепые вопли и самые судорожные рывки. Затем мистер Рочестер обернулся к зрителям: он смотрел на них с улыбкой, едкой и безутешной.

— Вот моя жена, — сказал он. — Таковы единственные супружеские объятия, какие мне суждено познать, — таковы ласки, коим предстоит услаждать мои часы досуга! А вот что я желал иметь (кладя руку мне на плечо): эта юная девушка, что стоит так серьёзно и тихо у самого преддверия ада, спокойно взирая на прыжки демона. Мне нужна была она — просто как перемена после этого свирепого рагу. Вуд и Бриггс, взгляните на разницу! Сравните эти ясные глаза с теми красными шарами — это лицо с той личиной — этот стан с той тушей; а затем судите меня, служитель Евангелия и человек закона, и помните: каким судом судите, таким будете судимы! Прочь отсюда. Мне надо запереть мою добычу.

Мы все удалились. Мистер Рочестер задержался позади нас на минуту, чтобы отдать ещё какое-то распоряжение Грейс Пул. Поверенный обратился ко мне, спускаясь по лестнице.

— Вы, сударыня, — сказал он, — очищены от всякого упрёка: ваш дядя будет рад это услышать — если, впрочем, он ещё будет жив, — когда мистер Мэзон вернётся на Мадейру.

— Мой дядя! Что с ним? Вы его знаете?

— Мистер Мэзон знает. Мистер Эйр вот уже несколько лет состоит фуншальским корреспондентом его торгового дома. Когда ваш дядя получил ваше письмо, извещавшее о предполагаемом союзе между вами и мистером Рочестером, мистер Мэзон, гостивший на Мадейре, чтобы поправить здоровье по пути обратно на Ямайку, случился при нём. Мистер Эйр упомянул об этой вести, ибо знал, что мой здешний клиент знаком с джентльменом по имени Рочестер. Мистер Мэзон, изумлённый и удручённый, как вы можете себе представить, открыл истинное положение дел. Ваш дядя, к прискорбию должен сказать, ныне лежит на одре болезни; и, принимая во внимание природу его недуга — чахотку — и стадию, до которой она дошла, вряд ли он когда-либо поднимется. Сам он не мог поспешить в Англию, чтобы вырвать вас из ловушки, в которую вы попались, но он умолял мистера Мэзона не терять времени и принять меры, дабы предотвратить ложный брак. За помощью он направил его ко мне. Я действовал со всей поспешностью и благодарен, что не опоздал — как, без сомнения, благодарны и вы. Не будь я нравственно уверен, что ваш дядя умрёт прежде, чем вы достигнете Мадейры, я посоветовал бы вам отправиться туда с мистером Мэзоном; но при таких обстоятельствах, полагаю, вам лучше оставаться в Англии, покуда вы не получите дальнейших вестей от мистера Эйра или о нём. Есть ли у нас ещё причины задерживаться? — осведомился он у мистера Мэзона.

— Нет, нет, поедемте прочь, — был тревожный ответ; и, не дожидаясь, чтобы проститься с мистером Рочестером, они вышли через парадную дверь. Священник задержался, чтобы обменяться несколькими фразами — не то увещевания, не то укора — со своим надменным прихожанином; исполнив этот долг, он тоже удалился.

Я слышала, как он уходит, стоя у полуотворённой двери своей комнаты, куда я теперь удалилась. Когда дом опустел, я заперлась, задвинула засов, чтобы никто не вторгся, и принялась — не плакать, не сокрушаться, для этого я была ещё слишком спокойна, но — машинально снимать подвенечное платье и заменять его будничным, которое надевала вчера, как думалось мне, в последний раз. Затем я села: я чувствовала себя слабой и утомлённой. Я опёрлась руками о стол и уронила на них голову. И вот я стала думать: до сих пор я лишь слышала, видела, двигалась — шла туда и сюда, куда меня вели или тащили, — следила, как событие набегало на событие, как разоблачение раскрывалось за разоблачением; но теперь я думала.

Утро было довольно тихим — если не считать краткой сцены с помешанной; всё, что произошло в церкви, не было шумным: не было ни взрыва страстей, ни громкой перебранки, ни спора, ни вызова, ни слёз, ни рыданий; было сказано несколько слов, спокойно заявлено возражение против брака; мистер Рочестер задал несколько суровых, коротких вопросов; были даны ответы, объяснения, представлены доказательства; мой господин открыто признал истину; затем было предъявлено живое доказательство; незваные гости ушли, и всё было кончено.

Я была в своей комнате, как всегда, — всё та же я, без видимой перемены: ничто меня не поразило, не опалило, не искалечило. И всё же где была вчерашняя Джейн Эйр? Где была её жизнь? Где были её надежды?

Джейн Эйр, которая была пылкой, полной ожиданий женщиной — почти невестой, снова стала холодной, одинокой девушкой: жизнь её поблёкла, надежды её опустели. Рождественский мороз грянул среди лета; белая декабрьская буря закружилась над июнем; лёд остеклил спелые яблоки, сугробы придавили цветущие розы; на сенокосе и на ниве лёг ледяной саван; тропинки, что прошлой ночью рдели цветами, ныне стали непроходимы под нетронутым снегом; а леса, что двенадцать часов назад колыхались лиственные и благоуханные, как рощи меж тропиков, теперь простирались пустынные, дикие и белые, как сосновые боры в зимней Норвегии. Все мои надежды умерли — поражённые незримым роком, вроде того, что в одну ночь пал на всех первенцев в земле Египетской. Я взглянула на свои заветные желания, вчера столь цветущие и сияющие; они лежали окоченелыми, стылыми, посинелыми трупами, которым уже не воскреснуть. Я взглянула на свою любовь: то чувство, что принадлежало моему господину, что он же и создал, — оно дрожало в моём сердце, как страдающее дитя в холодной колыбели; недуг и мука охватили его; оно не могло искать объятий мистера Рочестера — не могло почерпнуть тепла на его груди. О, никогда более не могло оно обратиться к нему, ибо вера была загублена, доверие уничтожено! Мистер Рочестер уже не был для меня тем, чем был прежде, ибо он не был тем, кем я его считала. Я не приписывала бы ему порока; я не сказала бы, что он меня предал; но свойство незапятнанной правдивости покинуло его облик, и от него мне надлежало уйти — это я ясно сознавала. Когда, как, куда — я ещё не могла различить; но он сам, я не сомневалась, поспешит удалить меня из Торнфилда. Истинной привязанности ко мне, казалось, он не мог иметь; то была лишь мимолётная страсть — и она встретила преграду; больше я была ему не нужна. Теперь я боялась бы даже попасться ему на глаза: вид мой должен был стать ему ненавистным. О, как слепы были мои глаза! Как малодушно моё поведение!

Глаза мои были закрыты и застланы; кружащаяся тьма, казалось, плыла вокруг меня, и мысли текли столь же чёрным и смутным потоком. Покинутая собою, обессилевшая и безвольная, я словно легла в высохшее русло великой реки; я слышала, как в далёких горах разомкнулось половодье, и чувствовала, как надвигается стремнина: встать у меня не было воли, бежать не было сил. Я лежала в изнеможении, желая умереть. Лишь одна мысль ещё билась во мне живою — память о Боге: она породила невысказанную молитву; эти слова блуждали вверх и вниз в моём беспросветном сознании, как нечто, что следовало бы прошептать, но не находилось силы их выразить —

«Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет».

Она была близка: и, поскольку я не вознесла к Небу мольбы отвратить её — поскольку я не сложила рук, не преклонила колен, не шевельнула губами, — она пришла: полным тяжёлым разгоном стремнина хлынула на меня. Всё сознание того, что жизнь моя осиротела, любовь потеряна, надежда угасла, вера сражена насмерть, колыхалось полное и могучее надо мною одной угрюмой громадой. Тот горький час не поддаётся описанию: воистину, «воды дошли до души моей; я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать; вошёл во глубину вод, и быстрое течение их увлекает меня».