第22章 共38章

ГЛАВА XXII

Мистер Рочестер отпустил меня всего на одну неделю, однако прошёл целый месяц, прежде чем я покинула Гейтсхед. Мне хотелось уехать сразу после похорон, но Джорджиана умоляла меня остаться, пока она не сможет отправиться в Лондон, куда её наконец пригласил дядя, мистер Гибсон, приехавший распорядиться погребением сестры и уладить семейные дела. Джорджиана говорила, что боится остаться наедине с Элизой: та не давала ей ни сочувствия в унынии, ни поддержки в страхах, ни помощи в сборах; и потому я, как могла, сносила её малодушные жалобы и себялюбивые сетования и делала всё возможное, помогая ей шить и укладывать платья. Правда, пока я трудилась, она бездельничала; и я думала про себя: «Если бы нам с тобою суждено было жить вместе всегда, кузина, мы повели бы дело на иной лад. Я не позволила бы себе безропотно взять на себя роль вечно уступающей стороны; я назначила бы тебе твою долю труда и заставила её выполнять, а иначе она осталась бы несделанной; я настояла бы также, чтобы часть этих тягучих, наполовину неискренних жалоб ты держала при себе. И только потому, что связь наша случайно оказалась столь мимолётной и приходится на пору особенно скорбную, я соглашаюсь быть такой терпеливой и покладистой».

Наконец я проводила Джорджиану; но теперь настал черёд Элизы просить меня задержаться ещё на неделю. Её планы, говорила она, требуют всего её времени и внимания; она готовится отбыть в некое неведомое пристанище; и целыми днями сидела она у себя в комнате, запершись изнутри, укладывала сундуки, опустошала ящики, жгла бумаги и ни с кем не общалась. Мне же она поручила присматривать за домом, принимать посетителей и отвечать на письма с соболезнованиями.

Однажды утром она объявила, что я свободна. «И к тому же, — прибавила она, — я обязана тебе за ценные услуги и благоразумное поведение! Есть разница между тем, чтобы жить с такою, как ты, и с Джорджианой: ты исполняешь свою роль в жизни и никому не в тягость. Завтра, — продолжала она, — я отправляюсь на континент. Я поселюсь в обители близ Лилля — ты назвала бы её монастырём; там я буду жить в покое, никем не тревожимая. На время я посвящу себя изучению догматов римско-католической церкви и внимательному рассмотрению того, как устроена их система: и если я найду, как наполовину подозреваю, что именно она вернее всего обеспечивает, чтобы всё делалось благопристойно и в порядке, я приму учение Рима и, вероятно, приму постриг».

Я не выразила ни удивления этому решению, ни попытки отговорить её. «Это призвание подойдёт тебе как нельзя лучше, — подумала я. — И на здоровье!»

Прощаясь, она сказала:

— Прощай, кузина Джейн Эйр; желаю тебе добра: в тебе есть здравый смысл.

Я отвечала:

— И в тебе, кузина Элиза, здравого смысла не занимать; но тот, что есть, будет, полагаю, через год заживо замурован во французском монастыре. Впрочем, это не моё дело, и коли тебе так по нраву, мне мало заботы.

— Ты права, — сказала она; и с этими словами каждая из нас пошла своей дорогой. Так как мне более не придётся упоминать ни о ней, ни о её сестре, замечу здесь, что Джорджиана сделала выгодную партию, выйдя за богатого, но пресыщенного светского человека, а Элиза и в самом деле приняла постриг и ныне состоит настоятельницей того монастыря, где прошло её послушничество и который она наделила своим состоянием.

Что чувствуют люди, возвращаясь домой после отлучки, долгой ли, короткой, я не знала: мне никогда не доводилось испытывать этого чувства. Я знала, каково это — ребёнком вернуться в Гейтсхед после долгой прогулки и получить выговор за то, что вид у тебя озябший или хмурый; и позже — каково возвращаться из церкви в Ловуд, мечтая о сытной трапезе и жарком огне, и не иметь возможности получить ни того, ни другого. Ни одно из этих возвращений не было особенно отрадным или желанным: никакой магнит не влёк меня к некой точке, всё сильнее притягивая по мере приближения. Возвращение в Торнфилд ещё предстояло изведать.

Путь казался мне утомительным — весьма утомительным: пятьдесят миль за день, ночь на постоялом дворе; пятьдесят миль на другой день. В первые двенадцать часов я думала о миссис Рид в её последние мгновения; я видела её обезображенное, посеревшее лицо и слышала странно изменившийся голос. Я вспоминала день похорон, гроб, катафалк, чёрную вереницу арендаторов и слуг — родственников же было немного, — разверстый склеп, безмолвную церковь, торжественную службу. Затем я думала об Элизе и Джорджиане; я видела одну — предметом всеобщего восхищения в бальном зале, другую — затворницей монастырской кельи; и я углублялась в размышления, разбирая их несхожие черты наружности и характера. Вечерний приезд в большой город *** рассеял эти мысли; ночь придала им совсем иное направление: лёжа на постели странницы, я оставила воспоминания ради чаяний.

Я возвращалась в Торнфилд, но надолго ли мне суждено там остаться? Ненадолго — в этом я была уверена. За время моего отсутствия я получила весточку от миссис Фэйрфакс: гости в поместье разъехались; мистер Рочестер уехал в Лондон три недели назад, но его ждали обратно через две недели. Миссис Фэйрфакс полагала, что он отправился, дабы приготовиться к свадьбе, ибо поговаривал о покупке новой кареты: ей, писала она, по-прежнему кажется странной мысль о его женитьбе на мисс Ингрэм; но, судя по тому, что говорят все и что она видела сама, она уже не может сомневаться, что событие это вскоре свершится. «Ты и впрямь была бы на диво недоверчива, если бы в том усомнилась, — заметила я про себя. — Я и не сомневаюсь».

Далее вставал вопрос: «Куда мне идти?» Всю ночь мне снилась мисс Ингрэм; в ярком предутреннем сне я видела, как она затворяет передо мною ворота Торнфилда и указывает мне другую дорогу; а мистер Рочестер смотрел, скрестив руки, — и, казалось, насмешливо улыбался нам обеим.

Я не сообщила миссис Фэйрфакс точного дня своего возвращения, ибо не желала, чтобы за мною выслали в Милкот экипаж или коляску. Я решила пройти это расстояние тихо, пешком; и весьма тихо, оставив свой сундук на попечение конюха, я выскользнула из гостиницы «Джордж» около шести часов июньского вечера и пошла старой дорогой в Торнфилд — дорогой, что вилась большею частью полями и теперь была мало езжена.

Вечер был не яркий и не блистательный, хотя погожий и мягкий: вдоль всей дороги трудились косари сена; и небо, хоть и далёкое от безоблачного, сулило хорошую погоду: его синь — там, где она проглядывала, — была ровной и отрадной, а гряды облаков стояли высоко и тонки. Запад тоже был тёпел: никакой водянистый отблеск не студил его — казалось, будто за завесой мраморных паров горит костёр, пылает алтарь, и сквозь просветы сияла золотистая краснота.

Радость охватила меня по мере того, как дорога сокращалась передо мной, — такая радость, что однажды я остановилась и спросила себя, что означает это ликование, и напомнила рассудку, что иду вовсе не к себе домой, не в постоянное пристанище и не туда, где любящие друзья высматривают меня и ждут моего прихода. «Миссис Фэйрфакс, конечно, встретит тебя со спокойной улыбкой, — говорила я себе, — и маленькая Адель захлопает в ладоши и запрыгает, увидев тебя; но ты прекрасно знаешь, что думаешь не о них, а о другом, и что он-то о тебе не думает».

Но что своевольнее юности? Что слепее неопытности? Они твердили, что довольно и того счастья — снова видеть мистера Рочестера, глядит он на меня или нет; и прибавляли: «Спеши! спеши! будь с ним, пока можешь: ещё несколько дней или, самое большее, недель — и ты расстанешься с ним навеки!» И тогда я задушила рождающуюся муку — уродливое создание, которое я не могла заставить себя признать своим и взлелеять, — и побежала дальше.

И на торнфилдских лугах тоже косят сено; или, вернее, работники как раз оставляют труд и возвращаются домой с граблями на плечах — именно в час моего прихода. Мне осталось пройти лишь поле или два, а там я пересеку дорогу и подойду к воротам. Как усыпаны розами живые изгороди! Но у меня нет времени рвать их: мне хочется скорее очутиться у дома. Я миновала высокий шиповник, простёрший через тропу листвяные и цветущие ветви; вижу узкий перелаз с каменными ступенями; и вижу — мистер Рочестер сидит там с книгой и карандашом в руке; он пишет.

Что ж, он не призрак; и всё же каждый мой нерв натянут: на миг я перестаю владеть собою. Что это значит? Я не думала, что задрожу так при виде его, что лишусь голоса или власти над движениями в его присутствии. Я поверну назад, как только смогу шевельнуться: незачем выставлять себя совершенной дурочкой. Я знаю другую дорогу к дому. Впрочем, знай я хоть двадцать дорог, это уже не важно: он меня увидел.

— Эге! — восклицает он, откладывая книгу и карандаш. — Вот и вы! Подойдите, будьте любезны.

Полагаю, я и вправду подхожу, хотя каким образом — не ведаю: едва сознавая свои движения, я хлопочу лишь о том, чтобы казаться спокойной, и прежде всего — обуздать непокорные мускулы лица, что, как я чувствую, дерзко бунтуют против моей воли и силятся выразить то, что я решила скрыть. Но у меня опущена вуаль — и я, быть может, ещё сумею сохранить пристойное самообладание.

— Так это Джейн Эйр? Вы идёте из Милкота, и пешком? Да — вполне в вашем духе: не послать за экипажем, не катить с грохотом по улице и дороге, как простая смертная, а прокрасться к окрестностям своего дома вместе с сумерками, словно вы сон или тень. Куда, чёрт возьми, вы девались весь этот месяц?

— Я была у тётушки, сэр, которая умерла.

— Истинно джейновский ответ! Ангелы небесные, храните меня! Она приходит с того света — из обители мёртвых — и говорит мне об этом, встретив меня одного здесь, в сумраке! Осмелься я — я бы коснулся вас, чтобы узнать, плоть вы или тень, вы, эльф! — но с тем же успехом я предложил бы схватить синий блуждающий огонёк на болоте. Беглянка! Беглянка! — прибавил он, помолчав мгновение. — Целый месяц вдали от меня, и, готов поклясться, совсем меня позабыли!

Я знала, что встреча с моим хозяином будет мне отрадна, пусть и омрачённая страхом, что он так скоро перестанет быть моим хозяином, и сознанием, что я для него ничто; но в мистере Рочестере (так, по крайней мере, мне казалось) всегда таилось столько силы дарить счастье, что даже отведать одних лишь крошек, которые он рассыпал залётным птицам вроде меня, значило уже пировать вволю. Его последние слова были бальзамом: они словно намекали, будто ему не всё равно, забыла я его или нет. И он назвал Торнфилд моим домом — о, если бы он и вправду был моим домом!

Он не сходил с перелаза, а я едва ли решилась бы попросить пропустить меня. Вскоре я спросила, не был ли он в Лондоне.

— Был; вы, полагаю, узнали это ясновидением.

— Мне сообщила в письме миссис Фэйрфакс.

— А поведала ли она вам, зачем я ездил?

— О да, сэр! Всем было известно ваше дело.

— Вы должны увидеть карету, Джейн, и сказать мне, не находите ли, что она в самый раз подойдёт миссис Рочестер; и не будет ли она похожа на королеву Боадицею, откинувшись на эти пурпурные подушки. Хотел бы я, Джейн, быть чуточку виднее собою, чтобы под стать ей. Ну-ка, скажите мне, вы ведь фея, — не можете ли вы дать мне талисман, или приворотное зелье, или что-нибудь в этом роде, чтобы сделать меня красавцем?

— Это было бы не под силу и волшебству, сэр, — а в мыслях прибавила: «Любящий взор — вот и весь потребный талисман: для такого взора вы достаточно красивы; вернее, ваша суровость обладает властью выше красоты».

Мистер Рочестер порой читал мои невысказанные мысли с проницательностью, для меня непостижимой: и в этот раз он не обратил внимания на мой резкий вслух ответ; но улыбнулся мне той особенной, ему одному свойственной улыбкой, какую пускал в ход лишь изредка. Казалось, он полагал её слишком драгоценной для будничных надобностей: то было подлинное солнце чувства — и он излил его на меня сейчас.

— Проходите, Джанет, — сказал он, освобождая мне место, чтобы перебраться через перелаз. — Ступайте домой и дайте отдых своим усталым маленьким странствующим ножкам на пороге друга.

Всё, что мне оставалось, — это молча повиноваться ему: не было нужды продолжать беседу. Я перебралась через перелаз без единого слова и хотела было спокойно уйти. Но некий порыв удержал меня — некая сила заставила обернуться. Я сказала — или что-то во мне сказало за меня и вопреки мне:

— Благодарю вас, мистер Рочестер, за вашу великую доброту. Я странно рада вновь вернуться к вам: и где бы вы ни были — там мой дом, мой единственный дом.

Я пошла так быстро, что даже он вряд ли догнал бы меня, вздумай он попытаться. Маленькая Адель была вне себя от восторга, увидев меня. Миссис Фэйрфакс встретила меня со своим обычным простодушным радушием. Лия улыбнулась, и даже Софи весело пожелала мне «bon soir». Это было очень приятно; нет счастья выше того, что даруется любовью ближних и сознанием, что твоё присутствие прибавляет им отрады.

В тот вечер я решительно закрыла глаза перед будущим: я заткнула уши, чтобы не слышать голос, всё твердивший о близкой разлуке и грядущем горе. Когда чай был выпит, и миссис Фэйрфакс взялась за вязанье, а я села на низкую скамеечку подле неё, и Адель, стоя на коленях на ковре, прижалась ко мне, и чувство взаимной привязанности окружило нас словно кольцом золотого покоя, — я вознесла безмолвную молитву, чтобы нам не быть разлучёнными далеко и скоро; но когда, пока мы так сидели, мистер Рочестер вошёл без доклада и, взглянув на нас, казалось, залюбовался столь дружным кружком, — когда он сказал, что старая дама, верно, вполне довольна теперь, коли к ней вернулась её приёмная дочь, и прибавил, что видит, как Адель «prête à croquer sa petite maman Anglaise», — я почти осмелилась понадеяться, что даже после женитьбы он оставит нас где-нибудь вместе под сенью своего покровительства и не совсем изгонит из солнечного света своего присутствия.

За моим возвращением в Торнфилд-Холл последовали две недели зыбкого затишья. О женитьбе хозяина не говорилось ни слова, и я не замечала никаких приготовлений к подобному событию. Едва ли не всякий день я спрашивала миссис Фэйрфакс, не слыхала ли она чего-нибудь решённого: ответ её неизменно был отрицательным. Однажды она сказала, что и в самом деле спросила мистера Рочестера, когда же он привезёт домой невесту; но он отвечал ей одной лишь шуткой да одним из своих странных взглядов, и она не знала, что о нём и думать.

Особенно удивляло меня одно: не было ни поездок туда и обратно, ни визитов в Ингрэм-Парк; правда, до него было двадцать миль, на границе другого графства; но что за расстояние для пылкого влюблённого? Для столь искусного и неутомимого наездника, как мистер Рочестер, то была бы всего лишь утренняя прогулка верхом. Я начала лелеять надежды, каких не имела права питать: что помолвка расстроилась; что молва ошиблась; что одна из сторон или обе передумали. Я привыкла всматриваться в лицо моего хозяина — не грустно ли оно, не гневно ли; но не могла припомнить времени, когда бы оно было столь неизменно ясным, чуждым туч и дурных чувств. Если в те минуты, что мы с моей ученицей проводили с ним, мне недоставало бодрости и я впадала в неизбежное уныние, он становился даже весел. Никогда прежде не звал он меня к себе так часто; никогда не был со мною добрее — и, увы! никогда я не любила его столь сильно.