第11章 共38章

ГЛАВА XI

Новая глава в романе — нечто вроде новой сцены в пьесе; и когда я на этот раз поднимаю занавес, читатель, ты должен вообразить, что видишь комнату в гостинице «Джордж» в Милкоте — с такими же крупноузорчатыми обоями на стенах, какие бывают в гостиничных комнатах; с таким же ковром, такою же мебелью, такими же безделушками на каминной полке, такими же гравюрами, среди которых портрет Георга Третьего, ещё один — принца Уэльского и изображение смерти Вольфа. Всё это доступно твоему взору при свете масляной лампы, свисающей с потолка, и при свете превосходного огня, у которого я сижу в плаще и капоре; муфта и зонтик мои лежат на столе, и я отогреваю оцепенение и озноб, нажитые за шестнадцать часов, проведённых под пронизывающей сыростью октябрьского дня: я покинула Лоутон в четыре часа утра, а городские часы Милкота как раз пробили восемь.

Читатель, хоть я, по всей видимости, устроилась с удобством, на душе у меня далеко не спокойно. Я думала, что, когда карета остановится здесь, кто-нибудь встретит меня; я с тревогой оглядывалась по сторонам, спускаясь по деревянным ступенькам, которые «коридорный» подставил ради моего удобства, ожидая услышать своё имя и увидеть какой-нибудь экипаж, готовый доставить меня в Торнфилд. Ничего подобного не было видно; а когда я спросила у полового, не справлялся ли кто о некой мисс Эйр, мне ответили отрицательно: так что мне не оставалось иного, как попросить, чтобы меня провели в отдельную комнату; и вот я жду здесь, а всевозможные сомнения и страхи тревожат мои мысли.

Весьма странное ощущение испытывает неопытная юность, чувствуя себя совсем одинокой в мире, оторванной от всяких связей, не уверенной, удастся ли достигнуть гавани, к которой она держит путь, и удерживаемой множеством препятствий от возвращения в ту, что она покинула. Очарование приключения подслащивает это чувство, жар гордости согревает его; но затем трепет страха будоражит его; и страх стал у меня преобладать, когда прошло полчаса, а я всё оставалась одна. Я надумала позвонить в колокольчик.

— Есть ли по соседству место, называемое Торнфилд? — спросила я у полового, явившегося на зов.

— Торнфилд? Не знаю, сударыня; справлюсь у стойки. — Он исчез, но тут же появился снова: —

— Ваша фамилия Эйр, мисс?

— Да.

— Тут вас человек дожидается.

Я вскочила, схватила муфту и зонтик и поспешила в коридор гостиницы: у открытой двери стоял какой-то мужчина, а на освещённой фонарём улице я смутно различила одноконный экипаж.

— Это, надо полагать, ваш багаж? — довольно резко сказал человек, увидев меня, и указал на мой сундук в коридоре.

— Да. — Он взвалил сундук на повозку — нечто вроде брички, — а затем я села; прежде чем он затворил дверцу, я спросила, далеко ли до Торнфилда.

— Мили шесть будет.

— Долго ли нам ехать, покуда доберёмся?

— Часа полтора, поди.

Он захлопнул дверцу, взобрался на своё сиденье снаружи, и мы тронулись. Ехали мы неспешно, и это дало мне вдоволь времени на размышления; я была рада, что наконец так близка к концу пути; и, откинувшись на спинку в этом удобном, хоть и не изящном экипаже, я предалась размышлениям с полным спокойствием.

«Полагаю, — думала я, — судя по простоте слуги и повозки, миссис Фэйрфакс — особа не слишком блестящая: тем лучше; я лишь однажды жила среди знатных людей и была с ними очень несчастна. Любопытно, живёт ли она одна, если не считать этой малышки; если так и если она сколько-нибудь мила, я, конечно, сумею с нею поладить; я приложу все старания; жаль, что старания не всегда вознаграждаются. В Ловуде, правда, я приняла такое решение, держалась его и добилась того, что снискала расположение; но с миссис Рид, помнится, все мои старания встречались лишь презрительной насмешкой. Молю Бога, чтобы миссис Фэйрфакс не оказалась второй миссис Рид; а если и окажется, я не обязана оставаться при ней! в самом худшем случае я могу дать новое объявление. Далеко ли мы теперь отъехали, любопытно?»

Я опустила окно и выглянула наружу; Милкот остался позади; судя по числу огней, это был город немалый, куда больше Лоутона. Теперь мы ехали, насколько я могла разглядеть, по какому-то пустырю; но по всей округе были разбросаны дома; я чувствовала, что мы в иных краях, нежели Ловуд, — более людных, менее живописных; более оживлённых, менее романтичных.

Дороги были тяжёлые, ночь туманная; мой возница пустил лошадь шагом на всём пути, и полтора часа растянулись, право же, часа на два; наконец он повернулся на сиденье и сказал:

— Ну, топерь недалече и до Торнфилда.

Я снова выглянула: мы проезжали мимо церкви; я увидела на фоне неба её низкую широкую башню, и колокол её отбивал четверть; я разглядела и узкую россыпь огней на склоне холма, обозначавшую деревню или посёлок. Минут через десять возница слез и отворил ворота: мы проехали, и они с лязгом захлопнулись за нами. Теперь мы медленно поднимались по подъездной аллее и оказались перед длинным фасадом дома: свеча мерцала в одном занавешенном окне-фонаре; все прочие были темны. Бричка остановилась у парадной двери; отворила её служанка; я сошла и вошла в дом.

— Пожалуйте сюда, сударыня, — сказала девушка; и я последовала за нею через квадратный холл с высокими дверями по всем стенам: она провела меня в комнату, двойное освещение которой — от огня и свечи — сперва ослепило меня, столь резко оно контрастировало с темнотой, к которой глаза мои привыкали за два часа; когда же я смогла видеть, взору моему предстала уютная и приятная картина.

Небольшая, укромная комната; круглый стол у весёлого камина; старомодное кресло с высокой спинкой, в котором восседала опрятнейшая из мыслимых пожилых дам — во вдовьем чепце, чёрном шёлковом платье и белоснежном муслиновом переднике; в точности такая, какой я воображала миссис Фэйрфакс, только менее величавая и более кроткая с виду. Она была занята вязанием; большая кошка чинно сидела у её ног; словом, ничего не недоставало, чтобы дополнить идеал домашнего уюта. Более ободряющего приёма для новой гувернантки едва ли можно было измыслить; не было ни величия, чтобы подавлять, ни надменности, чтобы смущать; и вот, едва я вошла, старушка поднялась и тотчас же радушно шагнула мне навстречу.

— Как поживаете, дорогая моя? Боюсь, дорога была для вас утомительной; Джон правит так медленно; вы, верно, озябли, идите к огню.

— Миссис Фэйрфакс, надо полагать? — сказала я.

— Да, вы правы; садитесь же.

Она усадила меня в собственное кресло, а затем принялась снимать с меня шаль и развязывать ленты капора; я стала просить её не утруждать себя так.

— О, какое там утруждение; у вас, верно, руки совсем окоченели от холода. Лия, приготовь-ка горячего негуса да нарежь пару сандвичей: вот ключи от кладовой.

И она извлекла из кармана самую что ни на есть хозяйственную связку ключей и вручила их служанке.

— Ну, а теперь придвиньтесь поближе к огню, — продолжала она. — Вы ведь привезли с собою багаж, дорогая моя, не правда ли?

— Да, сударыня.

— Я велю отнести его в вашу комнату, — сказала она и хлопотливо вышла.

«Она обходится со мной как с гостьей, — подумала я. — Я мало ожидала такого приёма; я предвкушала лишь холодность и чопорность: это совсем не то, что я слыхала об обращении с гувернантками; но не стоит ликовать раньше времени».

Она вернулась; собственными руками убрала со стола своё вязанье и книгу-другую, чтобы освободить место для подноса, который теперь принесла Лия, а затем сама подала мне угощение. Я порядком смутилась, оказавшись предметом большего внимания, чем когда-либо прежде получала, да ещё явленного моею нанимательницей и госпожой; но так как сама она, по-видимому, не считала, что делает нечто выходящее за пределы её положения, я решила, что лучше принять её любезности спокойно.

— Буду ли я иметь удовольствие видеть нынче вечером мисс Фэйрфакс? — спросила я, когда отведала предложенного мне.

— Что вы сказали, дорогая моя? Я немного туга на ухо, — отвечала добрая дама, приблизив ухо к моим губам.

Я повторила вопрос отчётливее.

— Мисс Фэйрфакс? О, вы имеете в виду мисс Варанс! Варанс — фамилия вашей будущей ученицы.

— Вот как! Стало быть, она не ваша дочь?

— Нет, — семьи у меня нет.

Мне следовало бы развить свой первый вопрос, осведомившись, каким образом мисс Варанс связана с нею; но я вспомнила, что задавать слишком много вопросов невежливо: к тому же я не сомневалась, что со временем всё узнаю.

— Я так рада, — продолжала она, усевшись напротив меня и взяв кошку на колени, — так рада, что вы приехали; теперь будет совсем приятно жить здесь, имея собеседницу. По правде говоря, здесь приятно во всякое время; ибо Торнфилд — прекрасный старинный дом, в последние годы, быть может, несколько запущенный, но всё же место почтенное; и всё же, знаете ли, зимою бывает так уныло в полном одиночестве, даже в самых лучших покоях. Я говорю — в одиночестве; Лия, конечно, славная девушка, а Джон с женою — люди весьма достойные; но, видите ли, они всего лишь слуги, и на равной ноге с ними не побеседуешь: их приходится держать на должном расстоянии, дабы не утратить своего влияния. Право же, прошлою зимою (она была очень суровой, если припомните, а когда не шёл снег, то лил дождь и дул ветер) с ноября по февраль ни одна живая душа, кроме мясника да почтальона, не заглянула в дом; и я, сидя вечер за вечером в одиночестве, совсем впала в меланхолию; иногда я звала Лию почитать мне; но, думается, бедняжке это не слишком-то нравилось: она чувствовала себя стеснённо. Весною и летом жилось получше: солнце и долгие дни так меняют дело; а затем, как раз в начале этой осени, приехала маленькая Адель Варанс со своею няней: ребёнок разом оживляет дом; а теперь, когда здесь вы, я совсем повеселею.

Сердце моё поистине потеплело к достойной даме, покуда я слушала её речи; и я придвинула своё кресло чуть ближе к ней и выразила искреннее желание, чтобы моё общество оказалось для неё столь же приятным, как она предвкушала.

— Но я не стану удерживать вас допоздна нынче вечером, — сказала она. — Сейчас уже бьёт двенадцать, а вы провели в дороге весь день: вы, верно, устали. Если ноги ваши как следует согрелись, я покажу вам вашу спальню. Я велела приготовить для вас комнату рядом с моею; это всего лишь небольшой покойчик, но я подумала, что он вам понравится больше, чем одна из просторных парадных комнат: правда, в них мебель наряднее, но там так мрачно и безлюдно, что я сама никогда в них не сплю.

Я поблагодарила её за столь заботливый выбор и, поскольку в самом деле чувствовала себя утомлённой долгою дорогой, изъявила готовность удалиться на покой. Она взяла свечу, и я последовала за нею из комнаты. Сначала она пошла проверить, заперта ли парадная дверь; вынув ключ из замка, она повела меня наверх. Ступени и перила были дубовые; окно на лестнице — высокое, забранное решёткой; и оно, и длинная галерея, куда выходили двери спален, казались принадлежащими скорее церкви, нежели дому. Весьма холодный, склепный воздух наполнял лестницу и галерею, навевая безрадостные мысли о простоте и одиночестве; и я обрадовалась, когда меня наконец ввели в мою комнату, обнаружив, что она невелика и обставлена в обыкновенном, современном вкусе.

Когда миссис Фэйрфакс ласково пожелала мне доброй ночи, а я заперла свою дверь, неторопливо оглядела комнату и до некоторой степени изгладила жуткое впечатление, произведённое тем широким холлом, той тёмною и просторною лестницей и тою длинною, холодною галереей, более отрадным видом моей комнатки, — я вспомнила, что после дня телесной усталости и душевной тревоги наконец-то очутилась в надёжной гавани. Порыв благодарности переполнил моё сердце, и я опустилась на колени у постели и вознесла хвалу тому, кому она была должна; не позабыв, прежде чем подняться, взмолиться о помощи на моём дальнейшем пути и о силе заслужить ту доброту, что, казалось, была так чистосердечно предложена мне ещё прежде, чем я её заслужила. В ту ночь на ложе моём не было терний; в одинокой моей комнате не было страхов. Разом усталая и довольная, я вскоре крепко уснула: когда же пробудилась, был уже белый день.

Комната показалась мне таким светлым уголком, когда солнце засияло меж весёлых голубых ситцевых занавесок, являя оклеенные обоями стены и застланный ковром пол, столь непохожие на голые доски и облупленную штукатурку Ловуда, что от одного этого вида дух мой воспрянул. Внешнее сильно влияет на юность: я подумала, что для меня начинается более светлая пора жизни — та, где будут свои цветы и радости наравне с шипами и тяготами. Способности мои, пробуждённые переменою обстановки, новым простором, открытым надежде, все, казалось, пришли в движение. Не могу в точности определить, чего они ожидали, но чего-то приятного: быть может, не в тот день и не в тот месяц, а в некое неопределённое время в будущем.

Я встала; оделась с заботою: вынужденная быть скромной — ибо не было у меня ни единого предмета одежды, сшитого без крайней простоты, — я всё же по природе своей стремилась к опрятности. Не в моих привычках было пренебрегать наружностью или быть небрежной к производимому мною впечатлению: напротив, я всегда желала выглядеть как можно лучше и нравиться настолько, насколько дозволяло моё отсутствие красоты. Порой я сожалела, что не пригожее; порой мне хотелось иметь румяные щёки, прямой нос и маленький вишнёвый рот; я желала быть высокой, статной и стройно сложённой; я почитала несчастьем, что была так мала ростом, так бледна и черты имела столь неправильные и столь резкие. И отчего же были у меня эти стремления и эти сожаления? Трудно сказать: я и сама тогда не могла отчётливо сказать себе; и всё же причина была, и притом причина логичная, естественная. Как бы то ни было, пригладив волосы дочиста, надев чёрное платье — которое, при всей своей квакерской строгости, обладало по крайней мере тем достоинством, что сидело безукоризненно, — и оправив чистую белую пелеринку, я решила, что буду выглядеть достаточно прилично, чтобы предстать перед миссис Фэйрфакс, и что новая моя ученица по меньшей мере не отшатнётся от меня с неприязнью. Отворив окно и убедившись, что оставила всё на туалетном столике в порядке и опрятности, я отважилась выйти.

Пройдя длинную устланную дорожкой галерею, я спустилась по скользким дубовым ступеням и очутилась в холле; здесь я на минуту задержалась, разглядывая картины на стенах (одна, помнится, изображала сурового мужчину в кирасе, другая — даму с напудренными волосами и жемчужным ожерельем), бронзовый светильник, свисавший с потолка, и большие часы, чей футляр из дуба был причудливо резным и почернел, как эбеновое дерево, от времени и прикосновений. Всё казалось мне величавым и внушительным; но ведь я так мало привыкла к роскоши. Входная дверь, наполовину стеклянная, стояла отворённой; я переступила порог. Стояло погожее осеннее утро; раннее солнце безмятежно освещало порыжелые рощи и ещё зелёные поля; выйдя на лужайку, я подняла глаза и оглядела фасад дома. Он был в три этажа, размеров немалых, хотя и не огромных: помещичья усадьба, а не барские хоромы; зубцы по верхнему краю придавали ему живописный вид. Его серый фасад красиво выделялся на фоне грачевника, чьи каркающие обитатели теперь были в полёте: они проносились над лужайкой и угодьями и опускались на большой луг, отделённый от них рвом с оградой, где ряд могучих старых боярышников, крепких, узловатых и раскидистых, как дубы, тотчас объяснял происхождение названия усадьбы. Дальше виднелись холмы: не такие высокие, как вокруг Ловуда, не такие скалистые и не столь схожие с преградами, отгораживающими от живого мира; но всё же тихие и уединённые холмы, словно обнимавшие Торнфилд затвором, какого я не ожидала встретить так близко от оживлённого Милкота. Маленькая деревенька, чьи крыши сливались с деревьями, взбегала по склону одного из этих холмов; приходская церковь стояла ближе к Торнфилду: её старая колокольня выглядывала из-за пригорка между домом и воротами.

Я всё ещё любовалась спокойным видом и приятным свежим воздухом, всё ещё с наслаждением слушала карканье грачей, всё ещё разглядывала широкий, седой фасад дома и думала, какое это большое жилище для одинокой маленькой дамы вроде миссис Фэйрфакс, когда эта самая дама показалась в дверях.

— Как! Уже на ногах? — сказала она. — Вижу, вы ранняя пташка. — Я подошла к ней, и меня встретили приветливым поцелуем и рукопожатием.

— Как вам нравится Торнфилд? — спросила она. Я ответила, что он мне очень нравится.

— Да, — сказала она, — место красивое; но боюсь, оно придёт в запустение, если только мистеру Рочестеру не вздумается приехать и поселиться здесь навсегда или хотя бы наведываться почаще: большие дома и прекрасные угодья требуют присутствия хозяина.

— Мистер Рочестер! — воскликнула я. — Кто это?

— Владелец Торнфилда, — спокойно отозвалась она. — Разве вы не знали, что его зовут Рочестер?

Разумеется, я не знала — я никогда прежде о нём не слышала; но старая дама, казалось, полагала его существование всеобщеизвестным фактом, знакомым каждому словно по наитию.

— Я думала, — продолжала я, — что Торнфилд принадлежит вам.

— Мне? Помилуй вас Бог, дитя моё; что за мысль! Мне! Я всего лишь экономка — управительница. Правда, я в дальнем родстве с Рочестерами по материнской линии, вернее, был мой муж; он был священником, настоятелем в Хэе — той деревушке вон там, на холме, — и церковь у ворот была его. Мать нынешнего мистера Рочестера была из Фэйрфаксов и приходилась моему мужу троюродной сестрой; но я никогда не кичусь этим родством — в сущности, оно для меня ничто; я почитаю себя обыкновенной экономкой, не более: хозяин мой всегда учтив, а большего я и не жду.

— А маленькая девочка — моя ученица?

— Она воспитанница мистера Рочестера; он поручил мне найти для неё гувернантку. Он, кажется, намеревался вырастить её здесь, в ...шире. Вот и она идёт со своей «bonne», как она называет свою няню. — Итак, загадка разрешилась: эта приветливая и добрая маленькая вдова была вовсе не важной дамой, а такой же зависимой особой, как и я. От этого она не стала мне менее мила; напротив, я обрадовалась ещё больше. Равенство между нею и мной было подлинным, а не следствием одной лишь её снисходительности: тем лучше — моё положение становилось только свободнее.

Пока я размышляла над этим открытием, по лужайке подбежала маленькая девочка в сопровождении своей провожатой. Я взглянула на свою ученицу, которая сперва как будто не замечала меня: это было совсем дитя, лет семи или восьми, хрупкого сложения, с бледным, мелкими чертами личиком и обилием волос, падавших локонами до пояса.

— Доброе утро, мисс Адель, — сказала миссис Фэйрфакс. — Подойди и поздоровайся с дамой, которая будет тебя учить и однажды сделает из тебя умную женщину. — Девочка приблизилась.

— C’est là ma gouvernante! — сказала она, указывая на меня и обращаясь к своей няне, которая ответила:

— Mais oui, certainement.

— Они иностранки? — спросила я, поражённая французской речью.

— Няня — иностранка, а Адель родилась на континенте и, кажется, покинула его лишь полгода назад. Когда она сюда приехала, она не знала ни слова по-английски; теперь она кое-как объясняется на нём: я её не понимаю, так она всё мешает с французским; но вы-то, полагаю, отлично разберёте, что она говорит.

По счастью, я имела преимущество обучаться французскому у настоящей француженки; и так как я всегда старалась беседовать с мадам Пьеро как можно чаще, а к тому же последние семь лет ежедневно заучивала наизусть по отрывку из французской книги, прилагая старания к произношению и подражая как можно точнее выговору моей наставницы, я приобрела известную беглость и правильность в этом языке и вряд ли рисковала растеряться перед мадемуазель Адель. Услыхав, что я её гувернантка, она подошла и подала мне руку; и когда я вела её к завтраку, я обратилась к ней с несколькими фразами на её родном языке: сначала она отвечала кратко, но, усевшись за стол и минут десять поизучав меня своими большими карими глазами, она вдруг принялась болтать без умолку.

— Ах! — воскликнула она по-французски, — вы говорите на моём языке так же хорошо, как мистер Рочестер: я могу разговаривать с вами так же, как с ним, и Софи тоже сможет. Она обрадуется: здесь её никто не понимает; мадам Фэйрфакс знает одно только английское. Софи — моя няня; она приехала со мной по морю на большом корабле с трубой, которая дымила — ух, как она дымила! — и меня тошнило, и Софи тоже, и мистера Рочестера. Мистер Рочестер лежал на софе в красивой комнате, которая называется салон, а у нас с Софи были маленькие кроватки в другом месте. Я чуть не свалилась со своей; она была как полка. А мадемуазель — как вас зовут?

— Эйр — Джейн Эйр.

— Эйр? Ба! Не могу выговорить. Ну вот, наш корабль остановился утром, ещё до рассвета, у большого города — огромного города, с очень тёмными домами и весь в дыму; совсем не то, что тот красивый чистый городок, откуда я приехала; и мистер Рочестер перенёс меня на руках по мостику на берег, а Софи шла следом, и мы все сели в карету, которая привезла нас в красивый большой дом, больше и наряднее этого, — он называется отель. Мы прожили там почти неделю: мы с Софи каждый день гуляли в большом зелёном месте, полном деревьев, которое называется парк; и там было много детей, кроме меня, и пруд с красивыми птицами, которых я кормила крошками.

— Вы понимаете её, когда она так тараторит? — спросила миссис Фэйрфакс.

Я понимала её превосходно, ибо привыкла к беглой речи мадам Пьеро.

— Мне бы хотелось, — продолжала добрая дама, — чтобы вы задали ей вопрос-другой о её родителях: любопытно, помнит ли она их?

— Адель, — спросила я, — с кем ты жила, когда была в том красивом чистом городке, о котором говорила?

— Давным-давно я жила с мамой; но она ушла к Пресвятой Деве. Мама учила меня танцевать, петь и говорить стихи. К маме приходило очень много господ и дам, и я танцевала перед ними или сидела у них на коленях и пела им: мне это нравилось. Хотите, я вам сейчас спою?

Она уже кончила завтракать, и я позволила ей показать образчик своих талантов. Соскользнув со стула, она подошла и уселась ко мне на колени; затем, чинно сложив перед собой ручки, откинув локоны и подняв глаза к потолку, она запела арию из какой-то оперы. Это была песнь покинутой дамы, которая, оплакав вероломство возлюбленного, призывает на помощь гордость; велит служанке нарядить её в самые блистательные драгоценности и богатейшие одежды и решает встретить изменника в тот же вечер на балу, дабы весёлостью своего обхождения доказать ему, сколь мало тронула её его измена.

Тема казалась странно выбранной для юной певицы; но, надо думать, соль представления состояла в том, чтобы услышать ноты любви и ревности, выводимые детским лепетом; и была эта соль весьма дурного вкуса — по крайней мере, так мне подумалось.

Адель пропела канцонетту довольно мелодично и со свойственной её возрасту наивностью. Покончив с этим, она соскочила с моих колен и сказала:

— Теперь, мадемуазель, я вам прочту стихи.

Приняв позу, она начала: «La Ligue des Rats: fable de La Fontaine». И принялась декламировать эту пьеску с таким вниманием к знакам препинания и ударениям, с такой гибкостью голоса и уместностью жестов, весьма необычными для её возраста, что это доказывало, как тщательно её обучали.

— Это мама научила тебя этой пьеске? — спросила я.

— Да, и она вот как её говорила: «Qu’avez vous donc? lui dit un de ces rats; parlez!» Она заставляла меня поднимать руку — вот так, — чтобы я не забыла возвысить голос при вопросе. А теперь мне для вас потанцевать?

— Нет, довольно; но после того как твоя мама ушла к Пресвятой Деве, как ты говоришь, с кем ты тогда жила?

— С мадам Фредерик и её мужем: она заботилась обо мне, но она мне никто. Кажется, она бедная, потому что дом у неё был не такой красивый, как у мамы. Я недолго там прожила. Мистер Рочестер спросил меня, хочу ли я поехать и жить с ним в Англии, и я сказала «да»; ведь я знала мистера Рочестера ещё до того, как узнала мадам Фредерик, и он всегда был добр ко мне и дарил мне красивые платья и игрушки; но, видите, он не сдержал слова, потому что привёз меня в Англию, а сам взял да и уехал обратно, и я его совсем не вижу.

После завтрака мы с Аделью удалились в библиотеку, которую мистер Рочестер, как выяснилось, распорядился отвести под классную комнату. Большая часть книг была заперта за стеклянными дверцами; но один шкаф оставался открытым и содержал всё необходимое из начальных пособий, а также несколько томов лёгкого чтения — поэзию, жизнеописания, путешествия, немного романов и прочее. Полагаю, он рассудил, что этого гувернантке довольно будет для её собственного чтения; и в самом деле, покамест это меня вполне удовлетворяло; в сравнении со скудными крохами, что мне порой удавалось подобрать в Ловуде, здесь передо мной, казалось, простиралась обильная жатва развлечения и знаний. В этой же комнате стояло кабинетное фортепиано, совсем новое и превосходного звучания, а также мольберт для рисования и пара глобусов.

Ученица моя оказалась достаточно послушной, хотя и не склонной к прилежанию: она не привыкла ни к какому размеренному занятию. Я почувствовала, что было бы неразумно поначалу слишком её неволить; поэтому, наговорившись с нею вдоволь, заставив выучить немного и дождавшись, когда утро перешло в полдень, я позволила ей вернуться к няне. Сама же я решила посвятить время до обеда рисованию небольших набросков для неё.

Когда я поднималась наверх за папкой и карандашами, миссис Фэйрфакс окликнула меня:

— Ваши утренние уроки, полагаю, уже окончены? — сказала она. Она находилась в комнате, двустворчатые двери которой стояли отворёнными; я вошла на её зов. Это был просторный, величавый покой с пурпурными креслами и портьерами, турецким ковром, стенами, обшитыми ореховыми панелями, огромным окном с богатыми витражами и высоким, благородной лепки потолком. Миссис Фэйрфакс обтирала пыль с нескольких ваз из красивого пурпурного шпата, стоявших на буфете.

— Какая прекрасная комната! — воскликнула я, оглядываясь; ибо мне никогда прежде не доводилось видеть ничего даже вполовину столь внушительного.

— Да, это столовая. Я только что отворила окно, чтобы впустить немного воздуха и солнца; ведь всё так отсыревает в покоях, где редко бывают; гостиная вон там точно склеп.

Она указала на широкую арку, соответствовавшую окну и, как оно, завешенную портьерой тирийского пурпура, теперь подхваченной наверх. Поднявшись к ней по двум широким ступеням и заглянув внутрь, я подумала, что вижу волшебный чертог, — столь ярким показался вид за ней моим неискушённым глазам. Меж тем это была всего лишь очень красивая гостиная, а за нею будуар, оба устланные белыми коврами, на которых словно раскинуты были яркие гирлянды цветов; оба с потолками в снежной лепке из белого винограда и виноградных листьев, под которой в богатом контрасте пламенели алые кушетки и оттоманки; а украшения на бледной каминной полке из паросского мрамора были из искрящегося богемского стекла рубинового цвета; между окнами же большие зеркала повторяли это общее сочетание снега и огня.

— В каком порядке вы содержите эти комнаты, миссис Фэйрфакс! — сказала я. — Ни пылинки, ни холщовых чехлов: если бы не прохлада в воздухе, можно было бы подумать, что здесь живут каждый день.

— Что ж, мисс Эйр, хотя мистер Рочестер наезжает сюда редко, приезжает он всегда внезапно и нежданно; и, заметив, как ему досадно находить всё укутанным и заставать суету с приготовлениями по прибытии, я почла за лучшее держать комнаты наготове.

— Мистер Рочестер человек требовательный, взыскательный?

— Не то чтобы особенно; но у него вкусы и привычки джентльмена, и он желает, чтобы всё велось им в угоду.

— Он вам нравится? Его вообще любят?

— О да; этот род здесь всегда был в почёте. Почти вся земля в округе, сколько хватает глаз, испокон веку принадлежала Рочестерам.

— Ну хорошо, но, оставив в стороне его земли, — нравится ли он вам сам по себе? Любят ли его ради него самого?

— У меня нет причин относиться к нему иначе как с приязнью; и, полагаю, арендаторы считают его справедливым и щедрым землевладельцем; правда, он никогда подолгу среди них не жил.

— Но нет ли у него каких-либо особенностей? Каков он, словом, по характеру?

— О! характер у него безупречный, надо думать. Разве что несколько своеобразный: он много путешествовал и, должно быть, немало повидал на своём веку. Смею полагать, он умён, но мне не доводилось много с ним беседовать.

— В чём же его своеобразие?

— Не знаю... это нелегко описать... ничего разительного, но вы чувствуете это, когда он к вам обращается; не всегда можно с уверенностью сказать, шутит он или говорит всерьёз, доволен он или напротив; словом, вы не вполне его понимаете — по крайней мере, я не понимаю; но это неважно, он весьма хороший хозяин.

Вот и всё, что мне удалось выведать у миссис Фэйрфакс о её и моём хозяине. Есть люди, которые словно вовсе не имеют понятия о том, как обрисовать характер, как подметить и передать в человеке или предмете самое приметное; добрая дама, очевидно, принадлежала к этой породе; мои расспросы ставили её в тупик, но не побуждали высказаться. Мистер Рочестер был для неё мистером Рочестером — джентльменом, землевладельцем, и только; она не доискивалась и не углублялась далее и, видимо, дивилась моему желанию составить о нём более определённое представление.

Когда мы вышли из столовой, она предложила показать мне остальной дом; и я следовала за нею вверх и вниз по лестницам, всюду восхищаясь, ибо всё было устроено превосходно и красиво. Особенно величавыми показались мне большие покои по фасаду; а иные комнаты третьего этажа, хоть тёмные и низкие, были любопытны своим налётом старины. Мебель, некогда стоявшая в нижних покоях, время от времени переносилась сюда по мере того, как менялись вкусы: и скудный свет, проникавший сквозь узкие оконца, освещал кровати столетней давности; лари из дуба или орехового дерева, с их причудливой резьбой в виде пальмовых ветвей и херувимских головок, походившие на подобия ветхозаветного ковчега; ряды почтенных стульев с высокими узкими спинками; ещё более старомодные табуреты, на мягких сиденьях которых ещё виднелись следы полустёршейся вышивки, сработанной пальцами, что вот уже два поколения как обратились в могильный прах. Все эти реликвии придавали третьему этажу Торнфилд-холла облик обители прошлого — храма памяти. Днём мне нравились эти тишина, полумрак, старинная причудливость укромных уголков; но я вовсе не пожелала бы провести ночь на одной из этих широких и тяжёлых кроватей: иные из них были затворены дубовыми дверцами, иные завешены старинными английскими шпалерами, покрытыми плотной вышивкой, где были изображены диковинные цветы, ещё более диковинные птицы и уж вовсе диковинные человеческие фигуры, — всё это и впрямь выглядело бы странно в бледном мерцании лунного света.

— Здесь ли ночует прислуга? — спросила я.

— Нет; они занимают ряд каморок поменьше, с задней стороны; тут никто никогда не спит: можно почти наверное сказать, что, будь в Торнфилд-холле привидение, оно облюбовало бы себе именно этот приют.

— Я тоже так думаю. Стало быть, привидений у вас нет?

— Ни о каком я сроду не слыхала, — с улыбкой отвечала миссис Фэйрфакс.

— И преданий о них никаких? ни легенд, ни рассказов о призраках?

— Кажется, нет. А ведь говорят, что Рочестеры в былые времена были народом скорее буйным, нежели смирным: быть может, потому-то они и покоятся ныне так мирно в своих могилах.

— Да... «после тревожной лихорадки жизни они спят спокойно», — пробормотала я. — Куда же вы теперь, миссис Фэйрфакс? — ибо она уже двинулась прочь.

— На кровлю; не угодно ли вам взглянуть оттуда на окрестности? — Я всё так же следовала за нею вверх по крутой узенькой лесенке на чердак, а оттуда по приставной лестнице и через люк — на крышу дома. Теперь я была вровень с грачиной колонией и могла заглянуть в гнёзда. Перегнувшись через зубцы парапета и глядя далеко вниз, я обозревала усадьбу, раскинувшуюся, словно карта: яркая бархатистая лужайка, тесно опоясавшая серое подножие особняка; поле, обширное, как парк, испещрённое вековыми деревьями; лес, бурый и жухлый, рассечённый тропинкой, заметно заросшей и зеленевшей мхом ярче, чем деревья листвою; церковь у ворот, дорога, безмятежные холмы — всё это дремало в лучах осеннего солнца; горизонт же замыкало приветливое небо, лазурное, испещрённое перламутрово-белыми разводами. Ничего необыкновенного в этом виде не было, но всё радовало глаз. Когда я отвернулась и снова прошла сквозь люк, я едва различала, куда ступать по лестнице; после того свода синего воздуха, на который я загляделась, после залитой солнцем картины рощ, пастбищ и зелёных холмов, средоточием которых был этот дом и на которую я взирала с восторгом, чердак показался мне чёрным, точно склеп.

Миссис Фэйрфакс задержалась на минуту, чтобы запереть люк; я же, пробираясь ощупью, отыскала выход с чердака и стала спускаться по узкой лесенке. Я замешкалась в длинном коридоре, куда она вела и который отделял передние комнаты третьего этажа от задних: узком, низком и сумрачном, с единственным оконцем в дальнем конце; с его двумя рядами затворённых чёрных дверей он походил на коридор в замке какого-нибудь Синей Бороды.

Пока я тихонько шла вперёд, до слуха моего донёсся звук, какого я всего менее ожидала услышать в столь безмолвном месте, — смех. Смех странный: отчётливый, размеренный, безрадостный. Я остановилась; звук на мгновение смолк, лишь на мгновение, и возобновился, уже громче: ибо поначалу, хоть и отчётливый, он был очень тих. Он замер шумным раскатом, что, казалось, пробудил эхо в каждой пустынной комнате; хотя исходил он лишь из одной, и я могла бы указать ту самую дверь, откуда неслись эти звуки.

— Миссис Фэйрфакс! — окликнула я, ибо теперь слышала, как она спускается по большой лестнице. — Вы слышали этот громкий смех? Кто это?

— Верно, кто-нибудь из прислуги, — отвечала она, — быть может, Грейс Пул.

— Вы слышали его? — переспросила я.

— Да, отчётливо; я нередко её слышу: она шьёт в одной из этих комнат. Порой с нею бывает Лия; вдвоём они частенько шумят.

Смех повторился в своём тихом, отрывистом тоне и завершился странным бормотанием.

— Грейс! — воскликнула миссис Фэйрфакс.

Признаться, я вовсе не ждала, что какая-то Грейс отзовётся; ибо смех этот был столь же трагическим, столь же неземным, как никакой другой из тех, что мне доводилось слышать; и, не будь на дворе ясный полдень, не будь так, что никакие призрачные обстоятельства не сопутствовали этому диковинному хохоту, не будь так, что ни место, ни время не располагали к страху, — я, пожалуй, поддалась бы суеверному ужасу. Однако дальнейшее показало мне, что я была глупа, испытав даже простое удивление.

Ближайшая ко мне дверь отворилась, и вышла служанка — женщина лет тридцати с лишком до сорока, коренастая, крепко сбитая, рыжеволосая, с грубым, невзрачным лицом: трудно было вообразить видение менее романтическое или менее призрачное.

— Слишком много шума, Грейс, — сказала миссис Фэйрфакс. — Помните о наставлениях! — Грейс безмолвно присела в реверансе и удалилась.

— Мы держим её, чтобы она шила и помогала Лии в её горничной работе, — продолжала вдова, — в иных отношениях она не вполне безупречна, но со своим делом справляется недурно. Кстати, как вы поладили нынче утром с вашей новой ученицей?

Разговор, повернувший таким образом на Адель, длился, пока мы не спустились в светлые и приветливые нижние покои. Адель выбежала нам навстречу в холл, восклицая:

— Mesdames, vous êtes servies! — и прибавила: — J'ai bien faim, moi!

Обед уже был готов и ждал нас в комнате миссис Фэйрфакс.