第51章 共99章

Глава 4.

Бунт переходит в восстание

 Кабинет, куда вошли д'Артаньян и Портос, отделялся от гостиной королевы только портьерой, через которую можно было слышать то, что рядом говорилось, а щелка между двумя половинками портьеры, как ни была она узка, позволяла видеть все, что там происходило.

 Королева стояла в гостиной, бледная от гнева; однако она так хорошо владела собой, что можно было подумать, будто она не испытывает никакого волнения. Позади нее стояли Коменж, Вилькье и Гито, а дальше -- придворные, мужчины и дамы.

 Королева слушала канцлера Сегье, того самого, который двадцать лет тому назад столь жестоко ее преследовал. Он рассказывал, как его карету разбили и как он сам, спасаясь от преследователей, бросился в дом господина О., в который тотчас же ворвались бунтовщики и принялись там все громить и грабить. К счастью, ему удалось пробраться в маленькую каморку, дверь которой была скрыта под обоями, и какая-то старая женщина заперла его там вместе с его братом, епископом Мо. Опасность была велика, из каморки он слышал угрозы приближающихся бунтовщиков, и, думая, что пробил его последний час, он стал исповедоваться перед братом, готовясь к смерти, на случай, если их убежище откроют. Но, к счастью, этого не случилось: толпа, думая, что он выбежал через другую дверь на улицу, покинула дом, и ему удалось свободно выйти. Тогда он переоделся в платье маркиза О. и вышел из дома, перешагнув через трупы полицейского офицера и двух гвардейцев, защищавших входную дверь.

 В середине рассказа вошел Мазарини и, неслышно подойдя к королеве, стал слушать вместе с другими.

 -- Ну, -- сказала королева, когда, канцлер кончил свой рассказ, -- что вы думаете об этом?

 -- Я думаю, ваше величество, что дело очень серьезно.

 -- Какой вы мне дали бы совет?

 -- Я дал бы вам совет, ваше величество, только не осмеливаюсь.

 -- Осмельтесь, -- возразила королева с горькой усмешкой. -- Когда-то, при других обстоятельствах, вы были гораздо смелее.

 Канцлер покраснел и пробормотал что-то.

 -- Оставим прошлое и вернемся к настоящему, -- добавила королева. -- Какой совет вы хотели мне дать?

 -- Мой совет, -- отвечал канцлер нерешительно, -- выпустить Бруселя.

 Королева побледнела еще больше, и лицо ее исказилось.

 -- Выпустить Бруселя? -- воскликнула она. -- Никогда!

 В эту минуту в соседней зале раздались шаги, и на пороге гостиной, без доклада, появился маршал де Ла Мельере.

 -- А, маршал! -- радостно воскликнула Анна Австрийская. -- Надеюсь, вы образумили этот сброд?

 -- Ваше величество, -- отвечал маршал, -- я потерял троих людей у Нового моста, четверых у Рынка, шестерых на углу улицы Сухого Дерева и двоих у дверей вашего дворца, итого пятнадцать. Кроме того, я привел с собой десять -- двенадцать человек ранеными. Моя шляпа осталась бог весть где, сорванная пулей; по всей вероятности, я остался бы там же, где моя шляпа, если бы господин коадъютор не подоспел ко мне на выручку.

 -- Да, -- промолвила королева, -- я бы очень удивилась, если бы эта кривоногая такса не оказалась во всем этом замешана.

 -- Ваше величество, -- возразил де Ла Мельере с улыбкой, -- не говорите при мне о нем плохо; я слишком хорошо помню услугу, которую он мне оказал.

 -- Отлично, -- сказала королева, -- будьте ему благодарны, сколько вам угодно, но меня это ни к чему не обязывает. Вы целы и невредимы, а это все, что мне надо, вы вернулись, и теперь вы тем более желанный гость.

 -- Это так, ваше величество, но я вернулся под тем условием, что передам вам требования народа.

 -- Требования! -- сказала Анна Австрийская, нахмурив брови. -- О господин маршал, вы, вероятно, находились в очень большой опасности, если взяли на себя такое странное поручение!

 Эти слова были сказаны с иронией, которая не ускользнула от маршала.

 -- Простите, ваше величество, -- отвечал он, -- я не адвокат, а человек военный, и потому, быть может, выбираю не те выражения; я должен был сказать, "желание" народа, а не "требования". Что же касается замечания, которым вы удостоили меня, то, по-видимому, вы желали сказать, что я испугался.

 Королева улыбнулась.

 -- Да, признаюсь, ваше величество, я боялся, и это случилось со мной лишь третий раз в жизни, а между тем я участвовал в двенадцати больших боях и не помню уж в скольких схватках и стычках. Да, я испытал страх, и мне не так страшно даже в присутствии вашего величества, невзирая на вашу грозную улыбку, как перед всеми этими чертями, которые проводили меня до самых дверей и которые бог весть откуда взялись.

 -- Браво, -- прошептал д'Артаньян на ухо Портосу, -- хорошо сказано.

 -- Итак, -- сказала королева, кусая губы, между тем как окружающие с удивлением переглядывались, -- в чем же состоит желание моего народа.

 -- Чтобы ему возвратили Бруселя, ваше величество, -- ответил маршал.

 -- Ни за что! -- воскликнула королева. -- Ни за что!

 -- Как угодно вашему величеству, -- сказал маршал, кланяясь и делая шаг назад.

 -- Куда вы, маршал? -- удивленно спросила королева.

 -- Я иду передать ваш ответ тем, кто его ждет, ваше величество.

 -- Останьтесь. Я не хочу, это будет иметь вид переговоров с бунтовщиками.

 -- Ваше величество, я дал слово, -- возразил маршал.

 -- И это значит...

 -- Что если вы меня не арестуете, я должен буду вернуться к народу.

 В глазах Анны Австрийской сверкнула молния.

 -- О, за этим дело не станет! -- сказала она -- Мне случалось арестовывать особ и более высоких, чем вы. Гито!

 При этих словах Мазарини поспешно подошел к королеве.

 -- Ваше величество, -- сказал он, -- если мне позволительно тоже дать вам совет.

 -- Отпустить Бруселя? Если так, вы можете оставить свой совет при себе.

 -- Нет, -- отвечал Мазарини, -- хотя этот совет, может быть, не хуже других.

 -- Что же вы посоветуете?

 -- Позвать коадъютора.

 -- Коадъютора? -- воскликнула королева. -- Этого интригана и бунтовщика? Ведь он и устроил все это!

 -- Тем более, ваше величество. Если он устроил этот бунт, он же сумеет и усмирить его.

 --Поглядите, ваше величество, -- сказал Коменж, стоявший у окна -- Случай как раз благоприятствует вам. Сейчас коадъютор благословляет народ на площади Пале-Рояля.

 Королева бросилась к окну.

 -- В самом деле, -- сказала она. -- Какой лицемер, посмотрите!

 -- Я вижу, -- заметил Мазарини, -- что все преклоняют пред ним колена, хотя он только коадъютор; а будь я на его месте, они разорвали бы меня в клочья, хоть я и кардинал. Итак, я настаиваю, государыня, на моем желании — (Мазарини сделал ударение на этом слове), -- чтобы ваше величество приняли коадъютора.

 -- Почему бы и вам не сказать: на своем требовании? -- сказала королева, понизив голос.

 Мазарини только поклонился. Королева с минуту размышляла. Затем подняла голову.

 -- Господин маршал, -- сказала она, -- приведите ко мне господина коадъютора.

 -- А что мне ответить народу? -- спросил маршал.

 -- Пусть потерпят, -- отвечала Анна Австрийская, -- ведь терплю же я.

 Тон гордой испанки был так повелителен, что маршал, не говоря ни слова, поклонился и вышел.

 Д'Артаньян повернулся к Портосу.

 -- Ну, чем же все это кончится?

 -- Увидим, -- невозмутимо ответил Портос.

 Тем временем королева, подойдя к Коменжу, тихонько заговорила с ним.

 Мазарини тревожно поглядывал в ту сторону, где находились Д'Артаньян и Портос.

 Остальные присутствующие шепотом разговаривали между собой.

 Дверь снова отворилась, и появился маршал в сопровождении коадъютора.

 -- Ваше величество, -- сказал маршал, -- господин Гонди поспешил исполнить ваше приказание.

 Королева сделала несколько шагов навстречу коадъютору и остановилась, холодная, строгая, презрительно оттопырив нижнюю губу.

 Гонди почтительно склонился перед ней.

 -- Ну, сударь, что скажете вы об этом бунте? -- спросила она наконец.

 -- Я скажу, что это уже не бунт, а восстание, -- отвечал коадъютор.

 -- Это восстание только для тех, кто думает, что мой народ способен к восстанию! -- воскликнула Анна Австрийская, не в силах более притворяться перед коадъютором, которого она -- быть может не без причины -- считала зачинщиком всего. -- Восстанием зовут это те, кому восстание желательно и кто устроил волнение; но подождите, королевская власть положит этому конец.

 -- Ваше величество изволили меня призвать для того, чтобы сказать мне только это? -- холодно спросил Гонди.

 -- Нет, мой милый коадъютор, -- вмешался в разговор Мазарини, -- вас пригласили для того, чтобы узнать ваше мнение относительно неприятных осложнений, с которыми мы сейчас столкнулись.

 -- Значит, ваше величество позвали меня, чтобы спросить моего совета? -- произнес коадъютор, изображая удивление.

 -- Да, -- сказала королева -- все так пожелали.

 -- Итак, -- сказал он, -- вашему величеству угодно...

 -- Чтобы вы сказали, что бы вы сделали на месте королевы, -- поспешил досказать Мазарини.

 Коадъютор посмотрел на королеву. Та утвердительно кивнула головой.

 -- На месте ее величества, -- спокойно произнес Гонди, -- я не колеблясь возвратил бы им Бруселя.

 -- А если я не возвращу его, -- воскликнула королева, -- то что произойдет, как вы думаете?

 -- Я думаю, что завтра от Парижа не останется камня на камне, -- сказал маршал.

 -- Я спрашиваю не вас, -- сухо и не оборачиваясь ответила королева, -- я спрашиваю господина Гонди.

 -- Если ваше величество спрашивает меня, -- сказал коадъютор с прежним спокойствием, -- то я отвечу, что вполне согласен с мнением маршала.

 Краска залила лицо королевы; ее прекрасные голубые глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит; ее алые губы, которые поэты того времени сравнивали с гранатом в цвету, побелели и задрожали от гнева. Она почти испугала даже самого Мазарини, которого беспокойная семейная жизнь приучила к таким домашним сценам.

 -- Возвратить Бруселя! -- вскричала королева с гневной усмешкой. -- Хороший совет, нечего сказать. Видно, что он идет от священника.

 Гонди оставался невозмутим. Сегодня обиды, казалось, совсем не задевали его, как и вчера насмешки, но ненависть и жажда мщения скоплялись в глубине его души. Он бесстрастно посмотрел на королеву, которая взглядом приглашала Мазарини тоже сказать что-нибудь.

 Но Мазарини обычно много думал и мало говорил.

 -- Что же, -- сказал он наконец, -- это хороший совет, вполне дружеский. Я бы тоже возвратил им этого милого Бруселя, живым или мертвым, и все было бы кончено.

 -- Если вы возвратите его мертвым, все будет кончено, это правда, но не так, как вы полагаете, монсеньер, -- возразил Гонди.

 -- Разве я сказал: "живым или мертвым"? Это просто такое выражение. Вы знаете, я вообще плохо владею французским языком, на котором вы, господин коадъютор, так хорошо говорите и пишете.

 -- Вот так заседание государственного совета, -- сказал д'Артаньян Портосу, -- мы с Атосом и Арамисом в Ла-Рошели советовались совсем по-другому.

 -- В бастионе Сен-Жерве.

 -- И там, и в других местах.

 Коадъютор выслушал все эти речи и продолжал с прежним хладнокровием:

 -- Если ваше величество не одобряет моего совета, -- сказал он, -- то, очевидно, оттого, что вам известен лучший путь. Я слишком хорошо знаю мудрость вашего величества и ваших советников, чтобы предположить, что столица будет оставлена надолго в таком волнении, которое может повести за собой революцию.

 -- Итак, по вашему мнению, -- возразила с усмешкой испанка, кусая губы от гнева, -- вчерашнее возмущение, превратившееся сегодня в восстание, может завтра перейти в революцию?

 -- Да, ваше величество, -- ответил серьезно Гонди.

 -- Послушать вас, сударь, так можно подумать, что народы утратили всякое почтение к законной власти.

 -- Этот год несчастлив для королей, -- отвечал Гонди, качая головой. -- Посмотрите, что делается в Англии.

 -- Да, но, к счастью, у нас во Франции нет Оливера Кромвеля, -- возразила королева.

 -- Кто знает, -- сказал Гонди, -- такие люди подобны молнии: о них узнаешь, когда они поражают.

 Все вздрогнули, и воцарилась тишина.

 Королева прижимала обе руки к груди. Видно было, что она старается подавить сильное сердцебиение.

 -- Портос, -- шепнул д'Артаньян, -- посмотрите хорошенько на этого священника.

 -- Смотрю, -- отвечал Портос, -- что дальше?

 -- Вот настоящий человек!

 Портос с удивлением взглянул на своего друга; очевидно, он не вполне понял, что тот хотел сказать.

 -- Итак, -- безжалостно продолжал коадъютор, -- ваше величество примет надлежащие меры. Но я предвижу, что они будут ужасны и лишь еще более раздражат мятежников.

 -- В таком случае, господин коадъютор, вы, который имеете власть над ними и считаетесь нашим другом, -- иронически сказала королева, -- успокоите их своими благословениями.

 -- Быть может, это будет уже слишком поздно, -- возразил Гонди тем же ледяным тоном, -- быть может, даже я потеряю всякое влияние на них, между тем как, возвратив Бруселя, ваше величество сразу пресечет мятеж и получит право жестоко карать всякую дальнейшую попытку к восстанию.

 -- А сейчас я не имею этого права? -- воскликнула королева.

 -- Если имеете, воспользуйтесь им, -- отвечал Гонди.

 -- Черт возьми, -- шепнул д'Артаньян Портосу, -- вот характер, который мне нравится; жаль, что он не министр и я служу не ему, а этому ничтожеству Мазарини. Каких бы славных дел мы с ним наделали!

 -- Да, -- согласился Портос.

 Королева между тем знаком предложила всем выйти, кроме Мазарини. Гонди поклонился и хотел выйти с остальными.

 -- Останьтесь, сударь, -- сказала королева.

 "Дело идет на лад, -- подумал Гонди, -- она уступит".

 -- Она велит убить его, -- шепнул д'Артаньян Портосу, -- но, во всяком случае, не я исполню ее приказание; наоборот, клянусь богом, если кто покусится на его жизнь, я буду его защищать.

 -- Хорошо, -- пробормотал Мазарини, садясь в кресло, -- побеседуем.

 Королева проводила глазами выходивших. Когда дверь за последним из них затворилась, она обернулась. Было видно, что она делает невероятные усилия, чтобы преодолеть свой гнев; она обмахивалась веером, подносила к носу коробочку с душистой смолой, ходила взад и вперед. Мазарини сидел в кресле и, казалось, глубоко задумался. Гонди, который начал тревожиться, пытливо осматривался, ощупывал кольчугу под своей рясой и время от времени пробовал под мантией, легко ли вынимается из ножен короткий испанский нож.

 -- Теперь, -- сказала наконец королева, становясь перед коадъютором, -- теперь, когда мы одни, повторите ваш совет, господин коадъютор.

 -- Вот он, ваше величество: сделать вид, что вы хорошо все обдумали, признать свою ошибку (не это ли признак сильной власти?), выпустить Бруселя из тюрьмы и вернуть его народу.

 -- О! -- воскликнула Анна Австрийская. -- Так унизиться? Королева я или нет? И этот сброд, который кричит там, не толпа ли моих подданных? Разве у меня нет друзей и верных слуг? Клянусь святой девой, как говорила королева Екатерина, -- продолжала она, взвинчивая себя все больше и больше, -- чем возвратить им этого проклятого Бруселя, я лучше задушу его собственными руками.

 С этими словами королева, сжав кулаки, бросилась к Гонди, которого в эту минуту она ненавидела, конечно, не менее, чем Бруселя.

 Гонди остался недвижим. Ни один мускул на его лице не дрогнул; только его ледяной взгляд, как клинок, скрестился с яростным взором королевы.

 -- Этого человека можно было бы исключить из списка живых, если бы при дворе нашелся новый Витри и в эту минуту вошел в комнату, -- прошептал д'Артаньян. -- Но прежде, чем он напал бы на этого славного прелата, я убил бы такого Витри. Господин кардинал был бы мне за это только бесконечно благодарен.

 -- Тише, -- шепнул Портос, -- слушайте.

 -- Ваше величество! -- воскликнул кардинал, хватая Анну Австрийскую за руки и отводя ее назад. -- Что вы делаете!

 Затем прибавил по-испански:

 -- Анна, вы с ума сошли. Вы ссоритесь, как мещанка, вы, королева. Да разве вы не видите, что в лице этого священника перед вами стоит весь парижский народ, которому опасно наносить в такую минуту оскорбление?

 Ведь если он захочет, то через час вы лишитесь короны. Позже, при лучших обстоятельствах, вы будете тверды и непоколебимы, а теперь не время.

 Сейчас вы должны льстить и быть ласковой, иначе вы покажете себя самой обыкновенной женщиной.

 При первых словах, произнесенных кардиналом по-испански, д'Артаньян схватил Портоса за руку и сильно сжал ее; потом, когда Мазарини умолк, тихо прибавил:

 -- Портос, никогда не говорите кардиналу, что я понимаю по-испански, иначе я пропал и вы тоже.

 -- Хорошо, -- ответил Портос.

 Этот суровый выговор, сделанный с тем красноречием, каким отличался Мазарини, когда говорил по-итальянски или по-испански (оп совершенно терял его, когда говорил по-французски), кардинал произнес с таким непроницаемым липом, что даже Гонди, каким он ни был искусным физиономистом, не заподозрил в нем ничего, кроме просьбы быть более сдержанной.

 Королева сразу смягчилась: огонь погас в ее глазах, краска сбежала с лица, и губы перестали дышать гневом. Она села и, опустив руки, произнесла голосом, в котором слышались слезы:

 -- Простите меня, господин коадъютор, я так страдаю, что вспышка моя понятна. Как женщина, подверженная слабостям своего пола, я страшусь междоусобной войны; как королева, привыкшая к всеобщему повиновению, я теряю самообладание, едва только замечаю сопротивление моей воле.

 -- Ваше величество, -- ответил Гонди с поклоном, -- вы ошибаетесь, называя мой искренний совет сопротивлением. У вашего величества есть только почтительные и преданные вам подданные. Не против королевы настроен народ, он только просит вернуть Бруселя, вот и все, возвратите ему Бруселя, он будет счастливо жить под защитой ваших законов, -- прибавил коадъютор с улыбкой.

 Мазарини, который при словах "не против королевы настроен народ" навострил слух, опасаясь, что Гонди заговорит на тему "Долой Мазарини", был очень благодарен коадъютору за его сдержанность и поспешил прибавить самым вкрадчивым тоном:

 -- Ваше величество, поверьте в этом господину коадъютору, который у нас один из самых искусных политиков; первая же вакантная кардинальская шляпа будет, конечно, предложена ему.

 "Ага, видно, ты здорово нуждаешься во мне, хитрая лиса", -- подумал Гонди.

 -- Что же он пообещает нам, -- сказал тихо д'Артаньян, -- в тот день, когда его жизни будет угрожать опасность? Черт возьми! Если он так легко раздает кардинальские шляпы, то будем наготове, Портос, и завтра же потребуем себе по полку. Если гражданская война продлится еще год, я заказываю себе золоченую шпагу коннетабля.

 -- А я? -- спросил Портос.

 -- Ты, ты потребуешь себе жезл маршала де Ла Мельере, который сейчас, кажется, не особенно в фаворе.

 -- Итак, -- сказала королева, -- вы серьезно опасаетесь народного восстания?

 -- Серьезно, ваше величество, -- отвечал Гонди, удивленный тем, что они все еще топчутся на одном месте -- Поток прорвал плотину, и я боюсь, как бы он не произвел великих разрушений.

 -- А я нахожу, -- возразила королева, -- что в таком случае надо создать новую плотину. Хорошо, я подумаю.

 Гонди удивленно посмотрел на Мазарини, который подошел к королеве, чтобы поговорить с нею. В эту минуту на площади Пале-Рояля послышался шум.

 Гонди улыбнулся. Взор королевы воспламенился. Мазарини сильно побледнел.

 -- Что еще там? -- воскликнул он.

 В эту минуту в залу вбежал Коменж.

 -- Простите, ваше величество, -- произнес он, -- но народ прижал караульных к ограде и сейчас ломает ворота. Что прикажете делать?

 -- Слышите, ваше величество? -- сказал Гонди.

 Рев волн, раскаты грома, извержение вулкана даже сравнить нельзя с разразившейся в этот момент бурей криков.

 -- Что я прикажу? -- произнесла королева.

 -- Да, время дорого.

 -- Сколько человек приблизительно у нас в Пале-Рояле?

 -- Шестьсот.

 -- Приставьте сто человек к королю, а остальными разгоните этот сброд.

 -- Ваше величество, -- воскликнул Мазарини, -- что вы делаете?

 -- Идите и исполняйте, -- сказала королева.

 Коменж, привыкший, как солдат, повиноваться без рассуждений, вышел.

 В это мгновение послышался сильный треск; одни ворота начали подаваться.

 -- Ваше величество, -- снова воскликнул Мазарини -- вы губите короля, себя и меня!

 Услышав этот крик, вырвавшийся из трусливой души кардинала, Анна Австрийская тоже испугалась. Она вернула Коменжа.

 -- Слишком поздно, -- сказал Мазарини, хватаясь за голову, -- слишком поздно.

 В это мгновение ворота уступили натиску толпы, и во дворе послышались радостные крики. Д'Артаньян схватился за шпагу и знаком велел Портосу сделать то же самое.

 -- Спасайте королеву! -- воскликнул кардинал, бросаясь к коадъютору.

 Гонди подошел к окну и открыл его. На дворе была уже громадная толпа народа с Лувьером во главе.

 -- Ни шагу дальше, -- крикнул коадъютор, -- королева подписывает приказ!

 -- Что вы говорите? -- воскликнула королева.

 -- Правду, -- произнес кардинал, подавая королеве перо и бумагу. -- Так надо.

 Затем прибавил тихо:

 -- Пишите, Анна, я вас прошу, я требую.

 Королева упала в кресло и взяла перо...

 Сдерживаемый Лувьером, народ не двигался с места, но продолжал гневно роптать.

 Королева написала: "Начальнику Сен-Жерменской тюрьмы приказ выпустить на свободу советника Бруселя". Потом подписала.

 Коадъютор, следивший за каждым движением королевы, схватил бумагу и, потрясая ею в воздухе, подошел к окну.

 -- Вот приказ! -- крикнул он.

 Казалось, весь Париж испустил радостный крик. Затем послышались крики: "Да здравствует Брусель! Да здравствует коадъютор!"

 -- Да здравствует королева! -- крикнул Гонди.

 Несколько голосов подхватили его возглас, но голоса эти были слабые и редкие.

 Может быть, коадъютор нарочно крикнул это, чтобы показать Анне Австрийской всю ее слабость.

 -- Теперь, когда вы добились того, чего хотели, -- сказала она, -- вы можете идти, господин Гонди.

 -- Если я понадоблюсь вашему величеству, -- произнес коадъютор с поклоном, -- то знайте, я всегда к вашим услугам.

 Королева кивнула головой, и коадъютор вышел.

 -- Ах, проклятый священник! -- воскликнула Анна Австрийская, протягивая руки к только что затворившейся двери. -- Я отплачу тебе за сегодняшнее унижение!

 Мазарини хотел подойти к ней.

 -- Оставьте меня! -- воскликнула она. -- Вы не мужчина.

 С этими словами она вышла.

 -- Это вы не женщина, -- пробормотал Мазарини.

 Затем, после минутной задумчивости, он вспомнил, что д'Артаньян и Портос находятся в соседней комнате и, следовательно, все слышали. Мазарини нахмурил брови и подошел к портьере. Но когда он ее поднял, то увидел, что в кабинете никого нет.

 При последних словах королевы д'Артаньян схватил Портоса за руку и увлек его за собой в галерею.

 Мазарини тоже прошел в галерею и увидел там двух друзей, которые спокойно прогуливались.

 -- Отчего вы вышли из кабинета, д'Артаньян? -- спросил Мазарини.

 -- Оттого, что королева приказала всем удалиться, -- отвечал д'Артаньян, -- и я решил, что этот приказ относится к нам, как и к другим.

 -- Значит, вы здесь уже...

 -- Уже около четверти часа, -- поспешно ответил д'Артаньян, делая знак Портосу не выдавать его.

 Мазарини заметил этот взгляд и понял, что д'Артаньян все видел и слышал; но он был ему благодарен за ложь.

 -- Положительно, д'Артаньян, -- сказал он, -- вы тот человек, какого я ищу, и вы можете рассчитывать, равно как и ваш друг, на мою благодарность.

 Затем, поклонившись обоим с самой приятной улыбкой, он вернулся спокойно к себе в кабинет, так как с появлением Гонди шум на дворе затих, словно по волшебству.