第48章 共99章

Глава 1

.

Нищий из церкви Св. Евстафия

 Д'Артаньян нарочно не отправился с Коменжем прямо в Пале-Рояль, чтобы дать ему время сообщить кардиналу о выдающихся услугах, которые он, д'Артаньян, вместе со своим другом, оказал в это утро партии королевы.

 Поэтому оба они были великолепно приняты кардиналом, который наговорил им кучу любезностей и намекнул, между прочим, на то, что оба они находятся уже на полпути к тому, чего добиваются, то есть д'Артаньян -- к чину капитана, а Портос -- к титулу барона.

 Д'Артаньян предпочел бы всему этому деньги, так как он знал, что Мазарини щедр на обещания, но тут на их исполнение, и потому считал, что посулами кардинала не прокормишься; однако, чтобы не разочаровать Портоса, он сделал вид, что очень доволен.

 В то время как два друга были у кардинала, королева вызвала его к себе. Кардинал решил, что это отличный случай усилить рвение обоих своих защитников, доставив им возможность услышать изъявление благодарности от самой королевы. Он знаком предложил им последовать за собой. Д'Артаньян и Портос указали ему на свои запыленные и изодранные платья, но кардинал отрицательно покачал головой.

 -- Ваши платья, -- сказал он, -- стоят больше, чем платья большинства придворных, которых вы встретите у королевы, потому что это ваш боевой наряд.

 Д'Артаньян и Портос повиновались.

 В многочисленной толпе придворных, окружавших в этот день Анну Австрийскую, царило шумное оживление, ибо как-никак одержаны были две победы: одна над испанцами, другая над народом. Бруселя удалось спокойно вывезти из Парижа, и в эту минуту он находился, вероятно, уже в Сен-Жерменской тюрьме, а Бланмениль, которого арестовали одновременно с Бруселем, но без всякого шума и хлопот, был заключен в Венсенский замок.

 Коменж стоял перед королевой, расспрашивавшей его о подробностях экспедиции. Все присутствующие внимательно слушали, как вдруг отворилась дверь и следом за кардиналом в залу вошли д'Артаньян и Портос.

 -- Ваше величество, -- сказал Коменж, подбегая к д'Артаньяну, -- вот кто может все рассказать вам лучше, чем я, так как это мой спаситель. Если бы не он, я бы сейчас болтался в рыбачьих сетях где-нибудь около Сен-Клу, ибо меня хотели ни более ни менее, как бросить в реку. Рассказывайте, д'Артаньян, рассказывайте!

 С тех пор как д'Артаньян стал лейтенантом мушкетеров, ему не менее сотни раз приходилось бывать в одной комнате с королевой, но ни разу еще она с ним не заговорила.

 -- Отчего же, сударь, оказав мне такую услугу, вы молчите? -- сказала королева.

 -- Ваше величество, -- отвечал д'Артаньян, -- я могу сказать только, что моя жизнь принадлежит вам и что я буду истинно счастлив в тот день, когда отдам ее за вас.

 -- Я знаю это, сударь, знаю давно, -- сказала Анна Австрийская. -- Поэтому я рада, что могу публично выразить вам мое уважение и благодарность.

 -- Позвольте мне, ваше величество, -- сказал д'Артаньян, -- часть их уступить моему другу, как и я, -- он сделал ударение на этих словах, -- старому мушкетеру полка Тревиля; он совершил чудеса храбрости.

 -- Как зовут вашего друга? -- спросила королева.

 -- Как мушкетер, -- сказал д'Артаньян, -- он носил имя Портоса (королева вздрогнула), а настоящее его имя -- кавалер дю Валлон.

 -- Де Брасье де Пьерфон, -- добавил Портос.

 -- Этих имен слишком много, чтобы я могла запомнить их все; я буду помнить только первое, -- милостиво сказала королева.

 Портос поклонился, а д'Артаньян отступил на два шага назад.

 В эту минуту доложили о прибытии коадъютора.

 Раздались возгласы удивления. Хотя в это самое утро коадъютор произносил в соборе проповедь, ни для кого не было тайной, что он сильно склоняется на сторону фрондеров. Поэтому Мазарини, попросив парижского архиепископа, чтобы его племянник выступил с проповедью, очевидно, имел намерение сыграть с г-ном де Рецем шуточку на итальянский манер, что всегда доставляло ему удовольствие.

 Действительно, едва выйдя из собора, коадъютор узнал о случившемся.

 Он, правда, поддерживал сношения с главарями Фронды, но не настолько, чтобы ему нельзя было отступить в случае, если бы двор предложил ему то, чего он добивался и к чему его звание коадъютора было только переходной ступенью. Г-н де Рец хотел стать архиепископом вместо своего дяди и кардиналом, как Мазарини. От народной партии он вряд ли мог ожидать таких подлинно королевских милостей. Поэтому он отправился во дворец, чтобы поздравить королеву с победой при Лансе, решив действовать за или против двора, в зависимости от того, хорошо или плохо будут приняты его поздравления.

 Итак, доложили о коадъюторе. Он вошел, и веселые придворные с жадным любопытством уставились на него, ожидая, что он скажет.

 У коадъютора одного было не меньше ума, чем у всех собравшихся здесь с целью посмеяться над ним. Его речь была так искусно составлена, что, несмотря на все желание присутствующих подтрунить над ней, им решительно не к чему было придраться. Закончил он выражением готовности, по мере своих слабых сил, служить ее величеству.

 Все время, пока коадъютор говорил, королева, казалось, с большим удовольствием слушала его приветствие, но когда оно закончилось выражением готовности служить ей, к чему вполне можно было придраться, Анна Австрийская обернулась, и шутливый взгляд, брошенный ею в сторону любимцев, явился для них знаком, что она выдает коадъютора им на посмеяние.

 Тотчас же посыпались придворные шуточки. Ножан-Ботен, своего рода домашний шут, воскликнул, что королева очень счастлива найти в такую минуту помощь в религии. Все расхохотались.

 Граф Вильруа сказал, что не понимает, чего еще можно опасаться, когда по одному знаку коадъютора на защиту двора против парламента и парижских горожан явится целая армия священников, церковных швейцаров и сторожей.

 Маршал де Ла Мельере выразил сожаление, что в случае, если бы дошло до рукопашного боя, господина коадъютора нельзя было бы узнать по красной шляпе, как узнавали по белому перу на шляпе Генриха IV в битве при Иври.

 Гонди с видом спокойным и строгим принял на себя всю бурю смеха, которую он мог сделать роковой для весельчаков. Затем королева спросила его, не имеет ли он еще что-нибудь прибавить к своей прекрасной речи.

 -- Да, ваше величество, -- ответил коадъютор, -- я хочу попросить вас хорошенько подумать, прежде чем развязывать гражданскую войну в королевстве.

 Королева повернулась к нему спиной, и смех кругом возобновился.

 Коадъютор поклонился и вышел, бросив на кардинала, не сводившего с него глаз, один из тех взглядов, которые так хорошо понимают смертельные враги. Взгляд этот пронзил насквозь Мазарини; почувствовав, что это объявление войны, он схватил д'Артаньяна за руку и шепнул ему:

 -- В случае надобности вы, конечно, узнаете этого человека, который только что вышел, не правда ли?

 -- Да, монсеньер, -- отвечал тот.

 Затем, в свою очередь, д'Артаньян обернулся к Портосу.

 -- Черт возьми, -- сказал он, -- дело портится. Не люблю ссор между духовными лицами.

 Гонди между тем шел по залам дворца, раздавая по пути благословения и чувствуя злую радость от того, что даже слуги его врагов преклоняют перед ним колени.

 -- О, -- прошептал он, перешагнув порог дворца, -- неблагодарный, вероломный и трусливый двор! Завтра ты у меня по-другому засмеешься.

 Вернувшись домой, коадъютор узнал от слуг, что его ожидает какой-то молодой человек. Он спросил, как зовут этого человека, и вздрогнул от радости, услышав имя Лувьера.

 Поспешно пройдя к себе в кабинет, он действительно застал там сына Бруселя, который после схватки с гренадерами был весь в крови и до сих пор не мог прийти в себя от ярости. Единственная мера предосторожности, которую он принял, идя в архиепископский дом, заключалась в том, что он оставил свое ружье у одного из друзей.

 Коадъютор подошел к нему и протянул ему руку. Молодой человек взглянул на него так, словно хотел прочесть в его душе.

 -- Дорогой господин Лувьер, -- сказал коадъютор, -- поверьте, что я принимаю действительное участие в постигшей вас беде.

 -- Это правда? Вы говорите серьезно? -- спросил Лувьер.

 -- От чистого сердца, -- отвечал Гонди.

 -- В таком случае, монсеньер, пора перейти от слов к делу: монсеньер, если вы пожелаете, через три дня мой отец будет выпущен из тюрьмы, а через полгода вы будете кардиналом.

 Коадъютор вздрогнул.

 -- Будем говорить прямо, -- продолжал Лувьер, -- и откроем наши карты.

 Из одного лишь христианского милосердия не раздают в течение полугода тридцать тысяч экю милостыни, как это сделали вы: это было бы уж чересчур бескорыстно. Вы честолюбивы, и это понятно: вы человек выдающийся и знаете себе цену. Что касается меня, то я ненавижу двор и в настоящую минуту желаю одного -- отомстить. Поднимите духовенство и народ, которые в ваших руках, а я подниму парламент и буржуазию. С этими четырьмя стихиями мы в неделю овладеем Парижем, и тогда, поверьте мне, господин коадъютор, двор из страха сделает то, чего не хочет сделать теперь по доброй воле.

 Коадъютор, в свою очередь, пристально посмотрел на Лувьера.

 -- Но, господин Лувьер, ведь это значит, что вы просто-напросто предлагаете мне затеять гражданскую войну?

 -- Вы сами подготовляете ее уже давно, монсеньер, и случай для вас только кстати.

 -- Хорошо, -- сказал коадъютор, -- но вы понимаете, что над этим еще надо хорошенько подумать?

 -- Сколько часов требуется вам для этого?

 -- Двенадцать часов, сударь. Это не слишком много.

 -- Сейчас полдень; в полночь я буду у вас.

 -- Если меня еще не будет дома, подождите.

 -- Отлично. До полуночи, монсеньер.

 -- До полуночи, дорогой господин Лувьер.

 Оставшись один, Гонди вызвал к себе всех приходских священников, с которыми был знаком лично. Через два часа у него собралось тридцать священников из самых многолюдных, а следовательно, и самых беспокойных приходов Парижа. Гонди рассказал им о нанесенном ему в Пале-Рояле оскорблении и передал им все шутки, которые позволили себе Ботен, граф де Вильруа и маршал дела Мельере. Священники спросили его, что им надлежит делать.

 -- Это просто, -- сказал коадъютор. -- Вы, как духовный отец, имеете влияние на ваших прихожан. Искорените в них этот несчастный предрассудок -- страх и почтение к королевской власти; доказывайте вашей пастве, что королева -- тиран, и повторяйте это до тех пор, пока не убедите их, что все беды Франции происходят из-за Мазарини, ее соблазнителя и любовника.

 Принимайтесь за дело сегодня же, немедленно и через три дня сообщите мне результаты. Впрочем, если кто-нибудь из вас может дать мне хороший совет, то пусть останется, я с удовольствием послушаю.

 Остались три священника: приходов Сен-Мерри, св. Сульпиция и св. Евстафия. Остальные удалились.

 -- Значит, вы думаете оказать мне более существенную помощь, чем ваши собратья? -- спросил Гонди у оставшихся.

 -- Мы надеемся, -- отвечали те.

 -- Хорошо, господин кюре Сен-Мерри, начинайте вы.

 -- Монсеньер, в моем квартале проживает один человек, который может быть вам весьма полезен.

 -- Кто такой?

 -- Торговец с улицы Менял, имеющий огромное влияние на мелких торговцев своего квартала.

 -- Как его зовут?

 -- Планше. Недель шесть тому назад он один устроил целый бунт, а затем исчез, так как его искали, чтобы повесить.

 -- И вы его отыщете?

 -- Надеюсь; я не думаю, чтобы его схватили. Я духовник его жены, и если она знает, где он, то и я узнаю.

 -- Хорошо, господин кюре, поищите этого человека, и если найдете, приведите ко мне.

 -- В котором часу, монсеньер?

 -- В шесть часов вам удобно?

 -- Мы будем у вас в шесть часов, монсеньер.

 -- Идите же, дорогой кюре, идите, и да поможет вам бог.

 Кюре вышел.

 -- А вы что скажете? -- обратился Гонди к кюре св. Сульпиция.

 -- Я, монсеньер, -- отвечал тот, -- знаю человека, который оказал большие услуги одному очень популярному вельможе; из него выйдет отличный предводитель бунтовщиков, и я могу его вам представить.

 -- Как зовут этого человека?

 -- Граф Рошфор.

 -- Я тоже знаю его. К несчастью, его нет в Париже.

 -- Монсеньер, он живет в Париже, на улице Кассет.

 -- С каких пор?

 -- Уже три дня.

 -- Почему он не явился ко мне?

 -- Ему сказали... простите, монсеньер...

 -- Заранее прощаю, говорите.

 -- Ему сказали, что вы собираетесь принять сторону двора.

 Гонди закусил губу.

 -- Его обманули, -- сказал он. -- Приведите его ко мне в восемь часов, господин кюре, и да благословит вас бог, как и я вас благословляю.

 Второй кюре вышел.

 -- Теперь ваша очередь, -- сказал коадъютор, обращаясь к последнему оставшемуся. -- Вы также можете мне предложить что-нибудь вроде того, что предложили только что вышедшие?

 -- Нечто лучшее, монсеньер.

 -- Ого! Не слишком ли вы много на себя берете? Один предложил мне купца, другой графа; уж не предложите ли вы мне принца?

 -- Я вам предложу нищего, монсеньер.

 -- А, понимаю, -- произнес Гонди, подумав. -- Вы правы, господин кюре; нищего, который поднял бы весь легион бедняков со всех перекрестков Парижа и заставил бы их кричать на всю Францию, что это Мазарини довел их до сумы.

 -- Именно такой человек у меня есть.

 -- Браво. Кто же это такой?

 -- Простой нищий, как я уже вам сказал, монсеньер, который просит милостыню и подает святую воду на ступенях церкви святого Евстафия уже лет шесть.

 -- И вы говорите, что он пользуется большим влиянием среди своих собратьев?

 -- Известно ли монсеньеру, что нищие тоже имеют свою организацию, что это нечто вроде союза неимущих против имущих, союза, в который каждый вносит свою долю и который имеет своего главу?

 -- Да, я уже кое-что слыхал об этом, -- сказал коадъютор.

 -- Так вот, человек, которого я вам предлагаю, -- главный старшина нищих.

 -- А что вы знаете о нем?

 -- Ничего, монсеньер; мне только кажется, что его терзают угрызения совести.

 -- Почему вы так думаете?

 -- Двадцать восьмого числа каждого месяца он просит меня отслужить мессу за упокой одной особы, умершей насильственной смертью. Я еще вчера служил такую обедню.

 -- Как его зовут?

 -- Майяр. Но я думаю, что это не настоящее его имя.

 -- Могли бы мы сейчас застать его на месте?

 -- Без сомнения.

 -- Так пойдемте посмотрим на вашего нищего, господин кюре; и если он таков, как вы говорите, то действительно именно вы нашли для нас настоящее сокровище.

 Гонди переоделся в светское платье, надел широкополую мягкую шляпу с красным пером, опоясался шпагой, прицепил шпоры к сапогам, завернулся в широкий плащ и последовал за кюре.

 Коадъютор и его спутники прошли по улицам, ведущим из архиепископского дворца к церкви св. Евстафия, внимательно изучая настроение народа.

 Народ был явно возбужден, но, подобно рою взбудораженных пчел, не знал, что надо делать. Ясно было, что если у него не окажется главарей, дело так и закончится одним лишь ропотом.

 Когда они пришли на улицу Прувер, кюре указал рукой на церковную паперть.

 -- Вот, -- сказал он, -- этот человек; он на своем месте.

 Гонди посмотрел в указанную сторону и увидел нищего, сидевшего на стуле; возле него стояло небольшое ведро, а в руках он держал кропило.

 -- Что, он по особому праву сидит здесь? -- спросил Гонди.

 -- Нет, монсеньер, -- отвечал кюре, -- он купил у своего предшественника место подателя святой воды.

 -- Купил?

 -- Да, эти места продаются; он, кажется, заплатил за свое сто пистолей.

 -- Значит, этот плут богат?

 -- Некоторые из них, умирая, оставляют тысяч двадцать или тридцать ливров, иногда даже больше.

 -- Гм! -- произнес со смехом Гонди. -- А я и не знал, что, раздавая милостыню, так хорошо помещаю свои деньги.

 Они подошли к паперти; когда кюре и коадъютор вступили на первую ступень церковной лестницы, нищий встал и протянул свое кропило.

 Это был человек лет шестидесяти пяти -- семидесяти, небольшого роста, довольно плотный, с седыми волосами и хищным выражением глаз. На лице его словно отражалась борьба противоположных начал: дурных устремлений, сдерживаемых усилием воли или же раскаянием.

 Увидев сопровождавшего кюре шевалье, он слегка вздрогнул и посмотрел на него с удивлением.

 Кюре и коадъютор прикоснулись к кропилу концами пальцев и перекрестились; коадъютор бросил серебряную монету в шляпу нищего, лежавшую на земле.

 -- Майяр, -- сказал кюре, -- мы пришли с этим господином, чтобы поговорить с вами.

 -- Со мной? -- произнес нищий. -- Слишком много чести для бедняка, подающего святую воду.

 В голосе нищего слышалась ирония, которой он не мог скрыть и которая удивила коадъютора.

 -- Да, -- продолжал кюре, видимо привыкший к такому тону, -- да, нам хотелось узнать, что вы думаете о сегодняшних событиях и что вы слышали о них от входивших и выходивших из церкви.

 Нищий покачал головой.

 -- События очень печальные, господин кюре, и, как всегда, они падут на голову бедного народа. Что же касается разговоров, то все выражают неудовольствие, все жалуются; но сказать "все" -- значит в сущности, сказать "никто".

 -- Объяснитесь, мой друг, -- сказал Гонди.

 -- Я хочу сказать, что все эти жалобы, проклятия могут вызвать только бурю и молнии, но гром не грянет, пока не найдется предводитель, который бы направил его.

 -- Друг мой, -- сказал Гонди, -- вы мне кажетесь человеком очень сметливым; не возьметесь ли вы принять участие в маленькой гражданской войне, если она вдруг разразится, и не окажете ли вы помощь такому предводителю, если он сыщется, вашей личной властью и влиянием, которые вы приобрели над своими товарищами?

 -- Да, сударь, но только с тем условием, что эта война будет одобрена церковью и, следовательно, приведет меня к цели, которой я добиваюсь, то есть к отпущению грехов.

 -- Эту войну церковь не только одобряет, но и будет руководить ею. Что же касается отпущения грехов, то у нас есть парижский архиепископ, имеющий большие полномочия от римской курии, есть даже коадъютор, наделенный правом давать полную индульгенцию; мы вас ему представим.

 -- Не забудьте, Майяр, -- сказал кюре, -- что это я рекомендовал вас господину, который очень могуществен и которому я в некотором роде за вас поручился.

 -- Я знаю, господин кюре, -- отвечал нищий, -- что вы всегда были добры ко мне; поэтому я приложу все старания, чтобы услужить вам.

 -- Вы думаете, что ваша власть над товарищами действительно так велика, как сказал мне господин кюре?

 -- Я думаю, что они питают ко мне известное уважение, -- сказал нищий не без гордости, -- и что они не только сделают все, что я им прикажу, но и последуют за мной всюду.

 -- И вы можете поручиться мне за пятьдесят человек, ничем не занятых, горячих и с такими мощными глотками, что когда они начнут орать: "Долой Мазарини!", стены Пале-Рояля падут, как пали некогда стены Иерихона?

 -- Я думаю, -- сказал нищий, -- что мне можно поручить дело потруднее и посерьезнее этого.

 -- А, -- произнес Гонди, -- значит, вы беретесь устроить за одну ночь десяток баррикад?

 -- Я берусь устроить пятьдесят и защищать их, если нужно будет.

 -- Черт возьми! -- воскликнул Гонди. -- Вы говорите с уверенностью, которая меня радует, и так как господин кюре мне ручается за вас...

 -- Да, ручаюсь, -- подтвердил кюре.

 -- В этом мешке пятьсот пистолей золотом; распоряжайтесь ими по своему усмотрению, а мне скажите, где вас можно встретить сегодня в десять часов вечера.

 -- Для этого надо выбрать какой-нибудь возвышенный пункт, чтобы сигнал, данный с него, увидели бы во всех кварталах Парижа.

 -- Хотите, я предупрежу викария церкви святого Иакова? Он проведет вас в одну из комнат башни, -- предложил кюре.

 -- Отлично, -- сказал нищий.

 -- Итак, -- произнес коадъютор, -- сегодня в десять часов вечера, и, если я останусь вами доволен, вы получите второй мешок с пятьюстами пистолей.

 Глаза нищего засверкали от жадности, которую он постарался скрыть.

 -- Сегодня вечером, сударь, -- отвечал он, -- все будет готово.

 Он отнес свой стул в церковь, поставил рядом с ним ведро, положил кропило, окропил себя святой водой из каменной чаши, словно не доверяя той, что была у него в ведре, и вышел из церкви.