Стеклянный садовник

Час ночи. Старый ботанический сад за чугунной оградой не спал — хотя кому бы пришло в голову проверять. Фонари вдоль аллей давно перегорели, луна висела низко, почти задевая макушки лип, и всё вокруг было залито таким густым серебром, что казалось: воздух можно зачерпнуть ладонью и он потечёт между пальцев, холодный и тяжёлый, как ртуть.

Именно в эту ночь Варя — одиннадцать лет, не спится, окно на первом этаже — увидела, как в глубине сада кто-то движется.

Не человек. Человек бы шуршал гравием, кашлял, спотыкался о корни. А это — скользило. Бесшумно, между кустами жасмина, оставляя за собой слабый мерцающий след, будто кто-то провёл мокрой кистью по темноте и темнота не успела высохнуть.

Варя натянула кеды на босу ногу. Куртку не взяла.

Глупо? Конечно. Но в час ночи, когда тебе одиннадцать и за окном плывёт что-то светящееся, — ну какая куртка, серьёзно.

Ограда сада была старая, кованая, с завитушками в виде виноградных лоз. Между двумя прутьями — щель. Раньше Варя пролезала свободно, теперь пришлось выдохнуть и протиснуться боком, ободрав локоть. Пустяк. Она даже не заметила; заметит утром, когда мама спросит, и придётся врать про велосипед.

Сад ночью — это не сад. Это отдельная страна.

Днём здесь таблички: «Acer platanoides», «Rosa canina», латынь, сухие факты. А ночью таблички исчезают (ну, не буквально — просто не видно), и деревья становятся просто деревьями. Огромными. Живыми. Дышащими — Варя слышала, как где-то скрипит ствол, медленно, с хрустом, будто потягивается.

Свечение.

Оно было впереди, за поворотом аллеи, у старой оранжереи. Варя ускорила шаг. Потом остановилась. Потом снова пошла — но медленнее, потому что.

Потому что она увидела.

Посреди круглой клумбы, где днём торчали обрезанные кусты роз — жалкие, кривые, после осенней стрижки, — стоял человек из стекла. Или не человек. Фигура — высокая, тонкая, полупрозрачная. Внутри неё что-то двигалось; не кровь, нет — скорее свет. Медленные золотистые потоки, как мёд в банке, если банку наклонить.

Он — она решила, что «он» — держал в руках маленькую лейку. Тоже стеклянную. И поливал обрезанные кусты.

Тишина.

Нет, не совсем тишина: Варя услышала, как вода (вода ли?) льётся из лейки, и звук был странный — не журчание, а тихий перезвон, как если бы капли были крошечными колокольчиками и каждая, падая на землю, звенела свою ноту.

— Ты садовник? — спросила Варя.

Он повернулся. У него не было лица — то есть было, но стеклянное, гладкое, без черт. Только два места, где свет внутри горел ярче — там, где у людей глаза.

— Можно и так, — ответил он.

Голос — дребезжащий, как палец по краю бокала.

— А что ты поливаешь?

— Сны.

Варя посмотрела на клумбу. Розовые кусты изменились; нет, не выросли — они стали другими. С веток свисали не бутоны, а что-то мягкое, светящееся, похожее на мыльные пузыри, только матовые и тёплые на вид. Внутри каждого — онаригляделась — мелькали картинки. В одном — рыжий пёс бежал по берегу. В другом — кто-то задувал свечи на торте. В третьем — лодка покачивалась на воде, и больше ничего не происходило, и это почему-то было лучше всего.

— Это чьи сны?

— Тех, кто спит поблизости. — Стеклянный садовник поставил лейку на землю. Перезвон стих. — Сны растут здесь каждую ночь. Я поливаю, чтобы они дозрели до утра.

— А если не полить?

— Тогда человек проснётся и скажет: снилось что-то хорошее, но не помню что. Знакомо?

Знакомо. Ещё как знакомо. Варя кивнула.

Садовник наклонил голову — стеклянную, тяжёлую; Варя испугалась на секунду, что она отломится и упадёт.

— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Не могу.

— Знаю. У тебя тут ничего не растёт. — Он показал на край клумбы, где торчал голый, сухой прутик без единого светящегося пузыря.

— Это мой?

— Был бы твой, если бы ты спала.

Варю это задело. Как будто её куст — самый плохой в классе; не сдал контрольную, не дотянул. Она присела на корточки рядом с прутиком. Потрогала. Холодный. Ничего.

— А можно... — Она замялась. Странно просить стеклянного человека о чём-то; впрочем, ночь странная, она давно за гранью нормального. — Можно мне полить?

Садовник молчал. Долго. Минуту. Или три (кто считал). Потом поднял лейку и протянул ей.

Лейка была тёплая. Варя ожидала холода — стекло же, ночь, март — но нет: тёплая, как кружка с чаем, который успел остыть ровно до «приятно держать в руках». Внутри что-то плескалось; она заглянула — и увидела не воду, а жидкий лунный свет. Буквально. Он тихо мерцал и пах — вот это было неожиданно — мокрой сиренью и чуть-чуть пылью. Книжной пылью, от старых томов; Варя узнала этот запах, у бабушки на даче целый шкаф таких.

Она наклонила лейку.

Звон. Капли упали на сухой прутик, и он вздрогнул — Варя готова поклясться — как котёнок, которого погладили. Потом из коры проклюнулся крохотный побег. Потом ещё один. На побегах набухли почки, лопнули; и вот — один, два, три мерцающих пузыря повисли на ветках.

Варя заглянула в первый.

Она увидела себя — маленькую, лет пять — в дедушкином саду. Дед поднимал её на руках к яблоне, и она срывала яблоко, огромное, красное, и смеялась. Дед умер два года назад. Варя сглотнула.

Во втором пузыре — море. Она не узнала где, но вода была такая синяя, что хотелось нырнуть прямо через оболочку.

Третий.

В третьем — ничего. Туман. Но тёплый, золотистый; и в нём — ощущение, что всё будет хорошо. Не факт — ощущение. Разница огромная; и при этом ощущение было важнее любого факта.

— Ты готова? — спросил садовник.

— К чему?

— Спать.

Варя хотела сказать «нет». Хотела остаться, бродить по саду, заглядывать в чужие сны (у неё в характере было здоровое любопытство и нездоровая бесцеремонность). Но — странное дело — веки потяжелели. Лейка в руках стала невесомой. Запах сирени и книжной пыли усилился, обволок, как тёплое одеяло, только из воздуха.

Она поставила лейку на клумбу.

— Спасибо, — сказала она. Не знала за что, но чувствовала — надо.

Садовник кивнул. Свет внутри него мигнул — мягко, как подмигивание.

— Приходи, когда не спится. Но не слишком часто. Сны нужно не только поливать, но и видеть.

Варя вернулась через щель в ограде. Локоть всё-таки болел; ну и ладно. Кеды мокрые от росы. В комнате — темнота и тикающий будильник.

Она легла.

Подушка пахла сиренью.

Или ей показалось. В час ночи — а может, уже в два — границы между «показалось» и «было» стираются; и это, пожалуй, самое честное время суток.

Варя закрыла глаза.

На сухом прутике в ботаническом саду покачивались три светящихся пузыря. В одном — дед и яблоня. В другом — синее море. В третьем — золотой туман, который обещал без слов.

Стеклянный садовник поднял лейку и пошёл дальше по аллее — к чужим снам, которые ещё нужно полить до рассвета. Торопиться некуда. Ночь длинная.

А Варе снилось что-то хорошее.

И утром — впервые за долгое время — она это помнила.