Печь номер четыре

В Гжели я гончар. С восемьдесят девятого, как пришел из армии. Тридцать пять лет леплю синюю посуду. Лебедей, чайники, селедочницы, штофы. Если кто думает, что это халтура — попробуй сам. Глина — она тебе сразу скажет, чьи у тебя руки.

Живу в Турыгино, в поселке гончаров. Дом достался от деда — тоже гончара. Он лепил при колхозе, до сорок первого. Потом война, плен, лагерь, в пятьдесят шестом вернулся. И снова к печи. Дед говорил: «Глина прощает, потому что помнит, какой была всегда. Печь — нет. Печь мстит тем, кто торопится».

Я его помню только по этой фразе.

Гжель — место странное. На карте — Подмосковье, между Бронницами и Раменским. На деле — другой мир. Деревенский, тихий, с дымами над глиняными цехами, с грузовиками, везущими каолин. Местные узнают друг друга в Москве по синим разводам на запястьях — от глины, которая въедается и не отмывается.

Я работаю на старом заводе, в цехе номер три. У нас четыре печи. Их зовут по номерам.

Первая, вторая, третья — рабочие. Большие, газовые, новые — двухтысячных годов.

Четвертая — старая. Кирпичная, дровяная. Поставлена в шестидесятых. Закрыта с две тысячи девятого. Тогда там что-то случилось — никто толком не помнит, отделались формулировкой «нарушение технологии». Сначала ее хотели снести, потом просто заперли. Стоит в дальнем углу цеха. Никто к ней не подходит.

В этот январь сверху, из управляющей компании, пришла бумага. Расконсервировать. Будут испытания: фестиваль исторического промысла, нужна показуха — настоящий дровяной обжиг для камер.

Мне поручили. Я старший по печам.

Пошел с молодым Серегой. Сняли пломбу. Отодвинули металлическую заслонку, тяжелую, в ржавчине.

Изнутри пахнуло.

Не глиной. Не золой. Не дровами.

Чем-то сладковатым. Стариковским. Похожим на запах подвала, где долго стояли банки с домашним мясом, и одна из них прохудилась.

Серега отшатнулся.

«Сан Саныч, че?»

«Не знаю», — сказал я.

Я зажег фонарик. Заглянул в топку.

Печь была чистая. Сводчатая. Кирпич закопченный. На стенках — старая корка от обжига.

В дальнем углу, под заглушкой воздуховода, лежал ботинок.

Мужской. Резиновый, советский, болотного цвета. Сорок третий размер. Подошва обуглилась.

Я его достал.

Серега смотрел молча.

«Чей?» — спросил он.

«Не знаю».

Я положил ботинок на стол. Заслонку закрыл.

Пошел к директору.

Директор у нас новый — приехал из Москвы, лысый, лет сорока. Посмотрел на меня. На ботинок. Помолчал. Потом сказал:

«Сан Саныч. Скажу честно. В девятом — пропадал один наш сотрудник. Зашел в смену и не вышел. Заявление подавали. Не нашли. Печь номер четыре в тот же день потушили — там была проблема с тягой. Думали — на этом все кончилось».

Я кивнул.

Директор ботинок забрал. Печь приказал снова запломбировать. Бумагу про фестиваль — порвал.

Я пошел домой.

Вечером сел у себя в мастерской. У меня в доме маленький круг и керамический горн, делаю на заказ — туристам, частным. Включил радио. По «Юности» крутили старое:

«Все идет по плану,
Все идет по плану...»

Летов. Громко.

Я убавил.

Сел за круг. Положил кусок глины. Размял. Поставил на круг. Запустил.

Глина пошла под пальцами легко. Я не думал, куда веду. Просто вел.

Когда поднял голову — на круге стоял маленький, ладонным размером, ботинок. Из глины. Тот самый. Болотного цвета, как будто я успел его покрасить, хотя я ничего не делал — только сырая глина и руки.

Я его взял. Раздавил. Бросил обратно в корыто.

За окном снег. Гжель спала.

С тех пор я каждое утро прохожу мимо четвертой печи. Пломба на месте.

Но иногда, по утрам, у заслонки лежит то одно, то другое. То пуговица. То поясок. То маленькая, обугленная, керамическая фигурка человека, в позе сидя.

Я их собираю. Складываю в ведро.

Когда ведро наполнится — я не знаю, что с ним сделать.

Дед бы знал.

Но деда давно нет.