Над черной набережной

Над черной набережной — дождь, и газ, и муть.
Париж бормочет в шарф, картавя и хромая.
А я стою, и мне уже не в чем тонуть:
все вытекло давно — по капле, не спеша, до края.

России больше нет. И — знаешь? — так и надо.
Есть мокрый парапет, есть я, есть эта мгла.
Есть в луже фонаря разорванная правда —
последний, желтый грош ушедшего тепла.

Я все отдал. Себя. И даже эту фразу
теперь дарю дождю — пускай ее сотрет.
Не плачь по мне, никто. Я не вернусь ни разу.
А впрочем — кто считал, кто помнит, кто вернет.

Вот женщина прошла под черным, рваным зонтом,
и каблучки ее отстукали: не твой, не твой.
И верно ведь — не мой. Я стал уже никем-то,
прохожим без лица, без родины, без строк.

И медленно плывет, покачиваясь еле,
над Сеною, над сном, над жизнью прожитой
не ангел, не звезда — окурок в темной щели.
И это — все, что есть. И это — мой покой.