Мёртвые души: Третий том — Дорога, которую не проехал Гоголь

Русь неслась. Чичиков очнулся на рассвете от тряски, столь жестокой, что зуб попал на зуб с таким стуком, какой производят кастаньеты в руках испанских плясуний. Бричка стояла посреди незнакомого поля, Селифан спал на козлах, а лошади, воспользовавшись предоставленною им свободой, мирно щипали траву, разбредшись в разные стороны, сколько позволяли постромки.

Павел Иванович выглянул из брички и обозрел окрестность тем особенным взглядом, каким обозревает местность человек, не имеющий ни малейшего понятия о том, куда его занесло, но твёрдо убеждённый, что и здесь можно извлечь выгоду. Поле было обширное, жёлто-зелёное, с перелеском вдали, за которым виднелась колокольня — верный признак того, что где-то поблизости имеется селение, а стало быть, и помещик, а стало быть, и мёртвые души.

— Селифан! — крикнул Чичиков тем голосом, каким кричат на спящего, то есть достаточно громко, чтобы разбудить его, но не настолько, чтобы он подумал, будто случился пожар. — Селифан, скотина, куда ты нас завёз?

Селифан заворочался, хрюкнул, почесал бок, снова заворочался, открыл один глаз, посмотрел на барина тем мутным, неопределённым взглядом, каким смотрит человек, ещё не решивший окончательно — проснуться ему или продолжить спать, — и, решив вопрос в пользу первого, сел и огляделся.

— Так что, барин, лошади сами пошли.

— Как это лошади сами пошли? Разве у лошадей есть свой план? Разве лошади задумали ехать в определённое место? — Чичиков уже начинал горячиться, что всегда с ним случалось по утрам, когда обстоятельства складывались не в его пользу.

— Оно, конечно, плана у них нет, — рассудительно отвечал Селифан, — а только чалый потянул влево, а гнедой за ним, а каурая и вовсе не разбирает дороги, хоть ей в ухо кричи.

Чичиков махнул рукой. Спорить с Селифаном было так же бесполезно, как объяснять сенатору, почему бумага с его прошением до сих пор лежит в канцелярии. Он достал из дорожного ларца зеркальце, осмотрел своё лицо и нашёл его, несмотря на неудобства ночлега, весьма приятным. Подбородок был, правда, небрит, но эта лёгкая небритость придавала ему, по его мнению, нечто романтическое, путешественническое, отчасти даже байроновское.

Селифан тем временем собрал лошадей, и бричка покатила к виднеющейся колокольне. Дорога была из тех русских дорог, о которых можно сказать только то, что они есть, но ничего более определённого прибавить нельзя, ибо ни направления, ни твёрдости, ни какого-либо иного свойства, присущего дороге, в них обнаружить невозможно.

Через полчаса показалась деревня, а за ней — усадьба, и вид этой усадьбы тотчас же сказал Чичикову больше, нежели мог бы сказать любой путеводитель. Дом был большой, но какой-то растерянный, словно он сам не знал, зачем стоит. Одно крыло было оштукатурено заново и выглядело щёголем, а другое крыло глядело на свет божий облупленными стенами и выбитыми окнами, как погорелец на благотворительном обеде. Сад при доме был запущен, но запущен не до конца, а как-то наполовину: одна аллея была расчищена и подстрижена, а другая заросла так, что по ней мог бы пробраться разве что заяц, и то с некоторым усилием.

«Что за помещик такой? — думал Чичиков, приближаясь к крыльцу. — Ни Манилов, ни Собакевич, а что-то среднее, неопределённое, русское...»

На крыльце стоял человек лет пятидесяти, в халате, который когда-то, вероятно, был бухарским, но за давностью лет утратил и бухарскость, и вообще принадлежность к какому-либо определённому географическому стилю. Лицо помещика выражало то особенное русское гостеприимство, которое состоит в готовности принять гостя, накормить его, напоить, уложить спать и после этого три дня рассказывать всей губернии о том, какой замечательный человек к нему заезжал.

— Милости просим! — закричал помещик, ещё не зная, кто перед ним, но уже радуясь. — Вы, верно, с дороги? Устали? Голодны? Прошу, прошу!

Чичиков представился коллежским советником, путешествующим по собственным надобностям, и был введён в дом. Помещик оказался Семён Семёнович Полупанов, и фамилия его удивительно точно передавала сущность его натуры: во всём он был наполовину. Наполовину хозяйственный, наполовину расточительный; наполовину образованный, наполовину невежда; наполовину добрый, наполовину равнодушный. Он начинал дюжину дел и все бросал на середине. В кабинете его лежала недочитанная книга, на стене висела недописанная картина, в саду стоял недостроенный павильон, а в конюшне жила лошадь, которую он купил, но так и не объездил.

— Вы, я вижу, человек деловой, — говорил Полупанов, наливая Чичикову чай в чашку, ручка которой была отбита ровно наполовину. — Я и сам был деловой, да вот как-то... — он махнул рукой и не договорил, что тоже было вполне в его характере.

Завтрак был подан, и Чичиков, обладавший тем замечательным аппетитом, какой свойствен людям, проведшим ночь в бричке, отдал ему полную справедливость. Были тут и блины, впрочем, только с одного бока поджаренные; и пирог с визигой, но визига в нём была лишь с одной стороны; и варенье, которое хозяйка — тихая, незаметная женщина, мелькнувшая в дверях и тут же исчезнувшая — варила, по-видимому, без особенного рвения, так что одни ягоды разварились совершенно, а другие оставались сырыми.

Чичиков, однако, ел с удовольствием и, дождавшись подходящего момента, завёл разговор, который умел заводить лучше, чем кто-либо в Российской империи.

— Скажите, Семён Семёнович, — начал он тоном участия, — как ваши крестьяне? Не было ли, сохрани Бог, какого мора? Не поумирал ли кто?

— Как не поумирать! — оживился Полупанов. — Мрут, батюшка, мрут. По последней ревизии у меня было четыреста двадцать душ, а нынче, если считать, так, пожалуй, трёх десятков и не насчитаешь убыли... а впрочем, я не считал. Начал было считать — да бросил.

Сердце Чичикова совершило тот приятный прыжок, какой совершает оно у охотника при виде дичи.

— И что ж, — продолжал он с видом полнейшего равнодушия, — за них, стало быть, и подати платите?

— Плачу, батюшка, плачу, — вздохнул Полупанов. — Не то чтобы много, а всё-таки неприятно. Живые-то хоть работают, а с мёртвых какой прок?

— Вот именно! — подхватил Чичиков, и глаза его заблестели тем особенным блеском, который появлялся в них только в минуты, когда сделка приближалась к своей кульминации. — А что если бы я мог избавить вас от этого бремени?

— Как так? — спросил Полупанов, но без особенного удивления, потому что удивляться он тоже умел только наполовину.

И Чичиков изложил ему своё предложение — то самое предложение, которое он уже излагал стольким помещикам, что слова сами выстраивались в нужном порядке, как солдаты на плацу. Он говорил о тяготах, о податях, о взаимной выгоде, и каждое слово его было смазано тем елеем любезности, какой умеют производить только люди, рождённые для приобретений.

Полупанов слушал, кивал и, казалось, понимал. Впрочем, понимал ли он на самом деле — об этом можно было поспорить. Выражение лица его напоминало выражение того школьника, который слушает объяснение учителя и кивает, и даже говорит «да-с, понимаю-с», но в голове его в это время совершенно другие мысли, а именно — когда же наконец отпустят обедать.

— Что ж, берите, — сказал наконец Полупанов, махнув рукой. — Мне они без надобности. Только бумагу составлять — это уж вы сами, а то я начну да брошу.

Чичиков заверил его, что все хлопоты с бумагами возьмёт на себя, и, не теряя ни минуты, извлёк из шкатулки заранее заготовленные листы. Полупанов подписал, не дочитав до конца, что, впрочем, было вполне в его духе.

И вот Чичиков снова катил по дороге, и шкатулка его пополнилась ещё тремя десятками мёртвых душ, а на лице его играла та тихая, довольная улыбка, какая бывает у человека, получившего что-нибудь даром. Русь неслась вокруг него, расстилаясь полями, перелесками, деревнями, и он глядел на неё как на свою собственность, которую осталось только оформить надлежащим порядком.