Маргиналии Ахматовой раскрыли ее спору с переводчиками через столетие

Данте на русском. Сколько раз его переводили? Пять раз? Десять? Ахматова держала в руках издание 1911 года, и ее наблюдения написаны вдоль полей так плотно, что иногда трудно отличить маргиналии от самого текста. Она писала мелким, нервным почерком. Почти как шифр.

«Неправильно», — отметила она рядом с одной фразой. Потом больше не судила. Просто написала: «Здесь муза» — и стрелка указывала на строку в оригинале, которую переводчик упустил. Не упустил случайно. Упустил принципиально, потому что строка была сложна для перевода, и переводчик выбрал путь наименьшего сопротивления.

А потом — и это больше всего поражает — потом Ахматова сама переформулировала фразу. На полях. Ее вариант лежит там, замерзший в черных чернилах, такой же точный, такой же музыкальный, как и ее собственные стихи. И кажется маловероятным, но позднейший переводчик Данте в 1952 году использовал практически ее же формулировку. Совпадение? Или же совпадение это то, на что способны люди, живущие внутри одного языка, когда язык требует от них честности.

Маргиналии Ахматовой — это не просто примечания читателя. Это дневник филолога, человека, который видит язык в двух измерениях одновременно. С одной стороны, Данте на его оригинальном флорентийском диалекте, на котором еще звучит весь средневековый мир. С другой стороны, русский язык, который должен вмещать этот мир, но построен совсем иначе, на других звуках, других рифмах, на другом представлении о ритме и музыке.

Именно между этими двумя языками жила Ахматова, вооруженная ручкой, и оставила нам документ о том, что по-настоящему художественное произведение может быть создано не только на пустой странице. Оно может быть создано и на полях чужой книги, если смотришь внимательно.