Колодец, в котором спят облака

В самом сердце старого яблоневого сада, за покосившейся калиткой, стоял колодец, о котором бабушка говорила шёпотом. «Не заглядывай туда после полуночи, — повторяла она, поправляя очки на переносице. — Там внизу — не вода. Там спят облака, которые устали летать». Маленькая Тася считала это выдумкой, пока однажды февральской ночью не проснулась от тихого звона, похожего на перезвон хрустальных колокольчиков.

Ночь стояла такая тихая, что Тася слышала, как снежинки ложатся на подоконник. Луна висела над садом круглая и белая, точно фарфоровое блюдце, и от неё по снегу расходились голубые тени. Дом спал. Бабушкины часы с кукушкой отсчитали час ночи, и последний удар повис в воздухе, не желая растворяться.

Звон повторился — нежный, зовущий, точно кто-то перебирал серебряные нити. Тася накинула шерстяную шаль, сунула ноги в валенки и тихонько выскользнула через заднюю дверь. Мороз тут же ущипнул её за нос, но девочка не повернула назад.

Сад был неузнаваем. Старые яблони стояли в инее, и каждая веточка светилась изнутри слабым перламутровым светом, словно деревья запомнили летние рассветы и теперь возвращали их по капле. Между стволами клубился низкий туман — не холодный, а тёплый, пахнущий мёдом и яблочным цветом. Тася шла по тропинке, и снег под её валенками не скрипел, а пел тонким голосом, будто каждая снежинка была крохотной музыкальной шкатулкой.

Колодец ждал её.

Он был старый, сложенный из замшелых камней, с деревянным воротом и ведром, которое бабушка никогда не опускала вниз. Сейчас над колодцем поднималось мягкое сияние — розовато-золотое, как закат, пойманный в банку. Тася подошла ближе и заглянула внутрь.

Там, в глубине, действительно спали облака.

Они лежали одно на другом — пушистые, перламутровые, мерно вздымающиеся, точно дышали во сне. Самое верхнее облако было совсем маленьким, с подушку, и оно-то и звенело — по его краю бежали крохотные искры, как светлячки в июльскую ночь.

— Не бойся, — раздался голос, такой тихий, что Тася не сразу поняла, откуда он.

На краю колодца сидел заяц. Но не обычный — его шерсть была цвета лунного света, а глаза — два кусочка зимнего неба с крапинками звёзд.

— Ты слышишь звон? — спросил заяц. — Значит, тебя позвали.

— Кто позвал? — прошептала Тася.

— Самое маленькое облако. Ему снится плохой сон, и оно не может проснуться. А если облако не проснётся до рассвета, оно растает, и весной не будет одного апрельского дождя. Того самого, после которого распускаются первые подснежники.

— Но как мне спуститься туда?

Заяц моргнул, и с его ресниц посыпались крошечные снежинки.

— Тебе не нужно спускаться. Тебе нужно спеть. Облака засыпают под колыбельные ветра, но просыпаются от колыбельных людей. Только петь нужно ту песню, которую тебе пели, когда ты сама была совсем маленькой.

Тася задумалась. Бабушка пела ей перед сном — давно, когда Тася помещалась у неё на руках. Слова были простые, как хлебные крошки на дорожке. Мелодия пахла тёплым молоком и старым деревянным домом. Тася помнила её не разумом — она помнила её сердцем, тем местом внутри, где живут самые первые воспоминания.

Она набрала в грудь морозного воздуха и запела.

Голос у неё был тоненький, неуверенный, и сначала он дрожал, как пламя свечи на сквозняке. Но потом мелодия окрепла, обрела глубину, и Тася почувствовала, как каждое слово опускается в колодец, точно пёрышко, и ложится на маленькое облако.

Искры по краю облака стали гаснуть одна за другой. Звон стихал. Облако перестало вздрагивать, расправилось, и вдруг — медленно, плавно — начало подниматься.

Тася отступила на шаг. Из колодца, как из гигантской чашки, поднимался клуб тёплого сияющего тумана. Маленькое облако выплыло наружу и зависло перед Тасей на уровне её глаз. Оно было размером с кошку и такое же мягкое на вид. По его поверхности пробегали переливы — сиреневые, розовые, золотые.

— Спасибо, — сказало облако голосом, похожим на шелест дождя по крыше. — Мне снилось, что я стало камнем и не могу больше летать. А потом я услышало твою песню, и камень рассыпался.

— Ты теперь улетишь? — спросила Тася, и в голосе её было столько грусти, что снежинки вокруг замерли в воздухе.

— Улечу. Мне нужно набраться сил до апреля. Но я хочу подарить тебе кое-что.

Облако качнулось, и из его нижнего края выпала одна-единственная капля. Она упала Тасе на ладонь, но не растеклась — застыла прозрачным шариком, внутри которого клубился крохотный туман.

— Если тебе когда-нибудь приснится плохой сон, — сказало облако, — сожми эту каплю в кулачке. И сон станет хорошим. Я обещаю.

Облако поднялось выше. Ветер, до того спавший, шевельнулся, подхватил его и понёс вверх — мимо яблонь, мимо крыши дома, мимо лунного блюдца — туда, где ночное небо хранит свои самые тёмные и тёплые одеяла.

Тася смотрела вслед, пока облако не превратилось в маленькую светящуюся точку среди звёзд.

— Вот и хорошо, — сказал лунный заяц. Он спрыгнул с колодца и поскакал по снегу, оставляя за собой цепочку следов, мерцающих серебром. У калитки он обернулся: — Иди спать, Тася. Тебе тоже нужно набраться сил. Впереди ведь целая весна.

Тася вернулась в дом. Бабушка спала, и кукушка в часах спала, и даже сверчок за печкой молчал. Девочка забралась под одеяло, сжала в кулачке облачную каплю и закрыла глаза.

Ей приснился апрельский дождь. Тёплый, короткий, пахнущий землёй и новой травой. Капли падали на лесную поляну, и там, где они касались земли, раскрывались подснежники — один, другой, третий — пока вся поляна не стала белой.

А высоко в небе, среди весенних облаков, самое маленькое из них — то самое, с подушку размером — смотрело вниз и тихонько звенело. Не от страха, нет. От счастья.

Потому что его колыбельную оно помнило до сих пор.

И будет помнить всегда — как помнят первый снег, первый рассвет и первый голос, который сказал тебе: «Не бойся».

А луна медленно опускалась за горизонт, уступая место рассвету. И ночь заканчивалась так, как и должна заканчиваться всякая хорошая ночь — тихо, мягко, с обещанием, что утро принесёт тепло.